Купить этот сайт
     
 
ПравительствоПрефектураГАЗЕТА ЛЕФОРТОВОИнтернет приемная
Благоустройство района 2016
Основной сайт управы района Лефортово
Карта сайта
Главная
О районе Лефортово
Управа района Лефортово
МУНИЦИПАЛЬНЫЙ ОКРУГ ЛЕФОРТОВО
Государственные услуги
Куда обратиться при несчастном случае
Совет муниципальных образований ЮВАО
МФЦ района Лефортово
ПРЕСС-ЦЕНТР
Мэр Москвы – о развитии города
Москва. Для жизни. Для людей.
Куда обратиться
Противодействие коррупции
Антитеррористическая комиссия
ОДНО ОКНО
Жилищно-коммунальное хозяйство
ГБУ "Жилищник района Лефортово"
ГКУ ИС района Лефортово
ГБУ по работе с населением Лефортово
Молодежная палата
ПРОГРАММА комплексного развития района Лефортово
Публичные слушания 2015 год
Потребительский рынок и услуги
Бюджет управы района Лефортово
Социальная сфера
Спортивная и досуговая работа
КДН и ЗП
ОМВД информирует
Общественные пункты охраны порядка
МЧС информирует
"МОЙ пенсионный ФОНД"
Прокурор разъясняет
Безопасность
ПРОВЕРКИ
Газета «Лефортово»
Есть работа!
Совет ветеранов Лефортово
Навстречу 70-й годовщине Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов
К 200-летнему юбилею Победы России в Отечественной войне 1812 года
Государственная служба
Управление многоквартирными домами
Самоуправление и ТСЖ в районе Лефортово
Капитальный ремонт
московский антикоррупционный комитет
Фотогалерея
Отдел строительства
Сделано у нас
Энергосбережение и энергоэффективность
Конкурсы - фестивали
Немецкая слобода и Лефортово при ПетреI
 

В период правления Петра I (1689—1725) Немецкая сло­бода стала цветущим, быстро развивающимся предместьем Москвы. «Молодого, своевольного, не знавшего удержу и вместе с тем крайне пытливого, стремящегося всею душой к новому, иноземному Петра неудержимо тянуло в эту (Немец­кую) слободу» /1/. Здесь он не только учился наукам, ремеслам, искусству «политеса», но и укрепился в мыслях о необходимости проведения глубоких преобразований в России: создании регу­лярной армии и военно-морского флота, отечественной промыш­ленности и ремесел, способных обеспечить нужды государства. Чтобы вывести Россию в ряд передовых европейских государств, необходимы были изменения в управлении страной. Важная роль в их осуществлении отводилась русскому дворянству. Следовало поднять уровень его образования, приобщить к западноевропей­скому образу жизни в повседневном быту, одежде, этикете, вла­дении европейскими языками, начав эти нововведения с царского Двора и ближайшего его окружения.

Для решения столь разнообразных задач нужны были специа­листы. Они приглашались из-за границы русскими посланниками и агентами, а также через посредничество жителей Немецкой сло­боды, что заметно увеличило численность ее населения в конце XVII — первом десятилетии XVIII в. Среди иноземцев, нанятых по контракту на «государеву службу», были военные инженеры, офицеры, медики, преподаватели первых светских учебных заведе­ний Москвы: Математико-навигацкой, Инженерной, Артиллерий­ской, Медицинской школ и гимназии Глюка. В Немецкой слободе селились также мастера, приглашенные на казенные Полотняные, Чулочный, Монетный, Печатный, Суконный, Пушечный, Коже­венный дворы (или мануфактуры), персонал первого московского госпиталя и служители двух казенных аптек.

Основным условием приема на «государеву службу» ино­странных мастеров, медиков и военных было обучение своему «искусству» русских людей, что позволило со временем заме­нить иностранцев русскими специалистами, освоившими новые профессии. При этом, как не раз отмечали сами иностранцы, русские люди оказывались талантливыми и способными уче­никами, легко усваивавшими все новое. Например, золотых и серебряных дел русские мастера со временем стали делать «серебряную с разными украшениями посуду с таким искус­ством и изяществом, что не уступали в том нисколько немцам». Благодаря иноземцам русские казенные мастера научились изго­товлять обмундирование и амуницию «немецкого образца» для русской армии. Иностранные мануфактурные мастера помогли реорганизовать и обновить печатное, монетное, оружейное, поро­ховое, пушечное, суконное, полотняное, кожевенное, бумажное производства, уже существовавшие в России, и завести новое чулочное и зеркальное дела, а также положить начало грави­ровальному и медальерному искусствам. Они же участвовали в установлении в Москве нескольких башенных часов «с боем» и подготовке отечественных сухопутных и морских офицеров, лекарей и мастеров других профессий.

В это время Немецкая слобода приобрела аристократический блеск. Историк В.О. Ключевский пишет: «Это был уголок Запад­ной Европы, приютившийся на восточной окраине Москвы». И несмотря на отъезд из Москвы части иностранцев в отстраивав­шуюся новую столицу, в начале XVIII в. население Немецкой сло­боды не уменьшалось, а, напротив, увеличивалось за счет приезда «вольных» мастеров ремесленных специальностей, что стало воз­можно благодаря появлению царского Манифеста 1702 г. Этот Манифест, обращенный к населению Западной Европы, приглашал иностранцев в Россию для заведения частного ремесла, гарантиро­вал им свободный въезд и выезд из страны, а также подтверждал сохранение за ними свободы вероисповедания. Таким образом, он предоставил юридическую основу для появления в Москве «воль­ных» иноземных мастеров. А обновление быта царского двора и русского дворянства вело к увеличению заказов для иноземных ремесленников, у которых покупали и заказывали платья и кам­золы, шляпы и парики, перчатки и украшения, башмаки и коляски, мебель и прочие вещи «иноземного образца» московские дворяне и часть горожан, обязанные согласно царскому указу носить евро­пейское платье. Заказов и покупателей было очень много, так как в это время резко изменилось отношение к светским обязанно­стям русских женщин, впервые закончивших свое затворничество в теремах, проводились общественные представительские и развлека­тельные мероприятия (ассамблеи), и сам Петр Алексеевич учился строить новые отношения с женщинами на европейский лад в той же Немецкой слободе. До сих пор память народная хранит преда­ние о немке Анне Монс — соблазнительнице государя. Расскажем об этой истории подробнее.

 

Анна-Маргарита Монс — фаворитка Петра Великого

Новая Немецкая слобода на Кукуе в конце XVII в. представляла собой совершенно оригинальное образование на Москве с особым устройством обществен­ной и культурной жизни. Разные люди обретались здесь: и крепкие хозяева — торговцы, мастера, заводчики; и военные; и лекари — профессионалы, принявшие Россию как свою вторую родину. Но были и блестящие авантюристы, повесы, пьяницы, искавшие в Московии легких заработков и быстрой карьеры на госуда­ревой службе. По вечерам то в одном, то в другом доме Немецкой слободы устра­ивались веселые сходки: на них обычно старики и важные иноземцы собирались в отдельных покоях, дымили трубками да осушали стаканы, а по соседству танце­вала молодежь. Пляски, начатые в пять часов вечера, зачастую кончались глубо­кой ночью, устали и церемоний не знали. Мудрено ли, что пылкого, молодого Петра влекла к себе слобода и не только из-за пособничества друга Лефорта, и не только из-за стремления к знаниям и просвещению, но и просто ради веселого времяпрепровождения. Однако это вле­чение имело далеко идущие последствия для государства Российского, которое Петр «поднял на дыбы» не без влияния опыта, полученного в Немецкой слободе. Здесь же Петр вкусил радости любви, отвергнув заключенную в теремах Преоб­раженского царицу Авдотью Федоровну.

52

Предметом его сердечной привязанности стала немка, дочь виноторговца и золо­тых дел мастера Анна-Маргарита Монс, первая красавица Кукуя. Что же касается царицы, то: «Она глупа», — говаривал Петр. Следовательно, он прямо считал ее такой царицей, «от которой пришло-б ему в стыд»; итак — «нужна была женщина, взросшая не в русских понятиях» /4/. Ему нужна была такая подруга, которая умела бы не плакаться, не жаловаться, а звонким смехом, нежной лаской, шут­ливым словом отогнать от него черную думу, смягчить гнев, разогнать досаду; такая, которая бы не только не чужда­лась его пирушек, но сама бы страстно их любила, плясала бы до упаду, ловко и бойко осушала бы бокалы, говорила на любезном его сердцу немецком или голландском языке с гостями. Статная, видная, крепкая мышцами, высокогрудая, со страстными, огненными гла­зами, находчивая, вечно веселая — сло­вом, женщина не только по характеру, но даже и в физическом отношении не сходная с царицей Авдотьей, — вот что было идеалом Петра. Понятно, что такая женщина не могла встретиться Петру в семействах бояр в конце XVII столе­тия; в России он ее мог найти только в Немецкой слободе. Анна Монс, как ему показалось, отвечала его идеалу. Она-то и сделалась последним поводом к зато­чению царицы.

А тут подоспело путешествие за гра­ницу (1697—1698 гг.). Петр оставляет жену под надзором бояр и духовников, им и поручает удалить ее в монастырь. Анну Монс при этом осыпает подар­ками и, в знак благоволения, берет с собой ее старшего брата Филимона. Казалось бы, что заграничные впечат­ления и долгая разлука должны были погасить любовь Петра к Анне Монс, тем более, что во время самого путе­шествия государь не вспоминал о ней (по крайней мере, этого не видно из многочисленной переписки его того вре­мени). Но не тут-то было. Австрий­ский посол Гвариент писал: «...крайне удивительно, что царь против всякого ожидания, после столь долговременного отсутствия еще одержим прежней стра­стью; он тотчас по приезде посетил немку Монс...» /7. Т. III/.

 

 

Что касается царицы, то она разгне­вала царя, не соглашаясь идти в мона­стырь. Петр сам берется за дело: на шестой день по приезде он проводит с женой четыре часа в секретной беседе: «Почему ты не исполнила несколько раз присланных из Амстердама пове­лений идти в монастырь? Кто тебя от этого удерживал?» /4/. Три ее духов­ника немедленно брошены в тюрьму (сам патриарх едва успел откупиться боль­шими деньгами!).

Царица смиренно отвечала, что только долг матери делал ее ослушницей царских повелений: она не знала, на кого оставить единственного сына. Тогда ей позволили выбрать один из двух назван­ных монастырей (она выбрала Покров­ский девичий в Суздале) и оставили за ней право носить светское платье. Дело было сделано, развод состоялся и, по мнению М.И.Семевского, при­чина заключалась не в мнимом участии Авдотьи Федоровны в стрелецких бун­тах, а в приведенном выше стремлении Петра к «западным меркам» в семейной жизни тоже.

Итак, Анна Монс, уроженка Немец­кой слободы в Москве (память о ней до сих пор жива здесь, хотя бы в назва­нии кафе на Красноказарменной улице), сыграла значительную роль в жизни рус­ского царя. Обратимся к ее родослов­ной, истории ее жизни и ее влиянию на русское общество через благосклонность государя.

Иоанн-Георг Монс, уроженец города Миндена, что на Везере, по сведениям

австрийского историка Корба, был золо­тых дел мастер; по словам других совре­менников, например, австрийского посла Гвариента, Монс был виноторговцем. Быть может, оба ремесла служили сред­ством существования этого семейства. Оно прибыло в Россию во второй поло­вине XVII в. Монс приехал из города Миндена с женой, весьма заботливой хозяйкой, и с несколькими детьми, имея при себе два аттестата от городских вла­стей о его способностях и учености. Рас­сказы и письма кукуйцев, прежних выход­цев из-за границы, родственные связи и, наконец, что самое важное, надежды на обогащение привлекли Монса в отдален­ную Московию. В грамотах, привезенных им с собой, сказано было, что Иоанн в имперском вольном городе Вормсе два года обучался с большим успехом «бочар­ному мастерству»; без сомнения, это же ремесло, а затем более выгодная спеку­ляция — виноторговля и дали Монсу средства к безбедному существованию.

У Монса было три сына, из них нам известны Филимон и Виллим, и две дочери — Модеста, в русском переводе Матрена, и Анна-Маргарита. С домом старика Монса хорошо был знаком с самого приезда своего в Россию, то есть с 1676 г., знаменитый Лефорт. Гуляка, поклонник женской красоты, он часто бывал у виноторговца и ухаживал за его хорошенькими дочерьми. Из них старшая Матрена скоро вышла замуж за ино­земца Федора Балка. Младшая Анна, если верить Гвариенту (а не верить ему нет основания), сделалась любовницеи ловкого женевца. После возвышения Лефорта при стрелецком восстании он, желая потешить своего державного питомца, доставлял ему всякого рода развлечения и, разумеется, как на весе­лую и приятную утеху указал на краса­вицу Монс... Анна Ивановна, по словам того же Гвариента, сделалась фавориткой обоих друзей примерно около 1692 г. /7/. Иностранцы, и преимущественно немцы, отзываются о ней с большими похва­лами. Немецкий историк Helbig, напри­мер, анализируя отзывы всех инозем­цев об Анне Монс, заключает, что «эта особа служила образцом женских совер­шенств: с необыкновенной красотой она соединяла самый пленительный харак­тер...» /8/. Эти восторженные отзывы немцев, вызванные желанием возбудить сочувствие к судьбе своей единоземки, разлетаются при первом знакомстве с подлинными документами и с расска­зами беспристрастных современников. О ее связи с царем открыто судачили не только в Немецкой слободе, но и в избах простолюдинов, в колодничьих палатах. «Какой он государь, — говорит о Петре колодник Ванька Борлют в казенке Пре­ображенского приказа одному из своих товарищей-колодников, — какой он госу­дарь! бусурман! в среду и пятницу ест мясо и лягушки... царицу свою сослал в ссылку, и живет с иноземкою Анною Монсовой...» /4/.

Переписка, которую вела Анна Монс с государем, отправившимся в 1699 г. в последний поход под Азов, ярко свиде­тельствует о характере писавшей. Авторам

известно только пять писем Анны Монс". Что до ответов Петра, то они не дошли до нас: их, а заодно и все живописные изображения красавицы, вероятнее всего, уничтожили в год разрыва государя с фавориткой. Во всяком случае, авторам не удалось найти ни одного портрета Анны Монс. В письмах Анна вмеши­вается в разные тяжбы и ходатайствует перед государем в делах, которые вовсе до нее не касались, а также спешит позаботиться о собственном достатке: «Благочестивый великий государь, царь Петр Алексеевич, — пишет секретарь по-русски под диктовку А. Монс, — многолетно здравствуй! О чем государь я милости у тебя, государя, просила, и ты государь позволил приказать Федору Алексеевичу (Головину. — Авт.) выпи­сать из дворцовых сел волость; и Федор Алексеевич, по твоему, государеву указу, выписав, послал к тебе, государю, чрез почту; и о том твоего государева указу никакого не учинено. Умилостивися госу­дарь царь Петр Алексеевич для своего многолетнего здравия и для многолет­него здравия царевича Алексея Петро­вича, свой государев милостивый указ учини...». Очень выразительно!

Барон Гюйсен свидетельствует, что «в присутственных местах было принято за правило: если madame и mademoiselle Montzen имели дело и тяжбы собственные или друзей своих, то о том делались сообщения "reflexion salva justitia", и вообще Монсам в делах до их имений должно было оказывать всякое содей­ствие». «Они этим снисхождением так широко воспользовались, — продолжает Гюйсен, — что принялись за ходатайство по делам внешней торговли и употреб­ляли для того нанятых стряпчих (адвока­тов и ходатаев по делам)» /1/.

Петр с полной готовностью выполнял все ее просьбы и, мало того, несмотря на известную свою бережливость в отношении к женщинам, доходившую до скупости, осыпал красавицу щедрыми подарками. Достаточно упомянуть об одном из них, чтобы судить об осталь­ных: государь подарил ей свой порт­рет, осыпанный драгоценными камнями

на сумму в 1000 рублей! Кроме того, Анна Ивановна получила несколько име­ний с разными угодьями и выпросила себе ежегодный пенсион (она получала в год с матерью 708 рублей — сумма по тому времени немалая). Внимание к ней государя было столь велико, что за счет казны строят ей в Немецкой слободе, близ кирхи, огромный (конечно, по тог­дашнему времени) «палаццо». Этот дом, по утверждениям некоторых исследова­телей, сохранился до сегодняшних дней и находится во дворе заводского здания по Старокирочному переулку. Уникаль­ная фотография этого строения и макета реконструкции «палаццо» Анны Монс приводятся. Архитектурная экспертиза подтвердила, что это действительно каменный дом XVIII в., единственный, сохранившийся со времен старой Немец­кой слободы. Архитектура его замеча­тельна, но факт принадлежности Анне Монс не подтвержден достаточными аргументами.

Анна Ивановна и ее родные, вме­шиваясь в чужие тяжбы, не забывали собирать за это со своих клиентов нема­лую мзду. О количестве серебряной и золотой посуды, а также о собрании алмазов и разных драгоценных камней, принадлежавших Анне Монс, можно судить из описей ее имущества, состав­ленных в 1714 г., то есть уже более Десяти лет спустя после времени, когда она состояла в фаворе. Эти описи весьма внушительны!

«Обогатившись от щедрот своего бла­годетеля, красивая немка скоро забыла все благодеяния государя, забыла, что

шкапы и гардероб ее наполнены ею же выпрошенными подарками. Она изме­нила ему и отдала свое сердце саксон­скому посланнику Кенигсеку» /4/.

Кенигсек в 1702 г. поступил на рус­скую службу посланником короля поль­ского и саксонского Августа и сопрово­ждал царя Петра в его походах. Связь с Анной Монс искусно скрывалась, и подруга Петра, уже изменивши ему, не стыдилась еще выпрашивать и получать от него подарки. Подарки же были не малоценны: они состояли ни больше, ни меньше, как из русских деревень. Гак, в январе 1703 г. Анна Ивановна полу­чила в свое владение село Дудино в Козельском уезде, 295 дворов со всеми угодьями. Петр узнал об измене «вер­ной до смерти» Аннушки совершенно случайно. Эту случайность иноземные писатели представляют в виде романти­ческой истории с героиней-страдалицей Анной Ивановной. Такой чувствитель­ный рассказ принадлежит перу леди Рондо, писавшей пятнадцать лет спустя после смерти А. Монс.

«Петр в продолжение нескольких лет с большой нежностью любил дочь одного офицера, по имени Мунса, и казалось был взаимно любим ею. В один несчастный день он пошел осматривать крепость, строившуюся на море, в окру­жении своих и иностранных министров. На возвратном пути польский министр случайно упал в воду с подъемного моста и утонул, несмотря на все усилия спасти его. Император приказал вынуть все бумаги из его карманов и запечатал их в присутствии всех. При дальнейшем осмотре выпал портрет; государь под­нял его и — представьте его удивле­ние! Портрет изображал его любезную. Он разламывает конверт, развертывает бумаги и находит в них многие письма руки ее к умершему, написанные в самых нежных выражениях. Оставив общество, государь приказал позвать изменницу...». Затем леди передает, со слов какой-то придворной дамы, подробности объяс­нения Петра с Анною. Государь горько укоряет неверную: та плачет, но плачет не от раскаяния, а от глубокой скорби о покойнике. Петр тронут этой стра­стью, сам (будто бы) проливает слезы и говорит речь, в которой хотя прерывает связь с Анной, но тем не менее вели­кодушно прощает ее, обнадеживает, что она ни в чем не будет нуждаться; после

того Петр в скором времени выдает замуж свою любезную за одного чинов­ника, которому дает место в отдален­ной провинции; «...монарх, — заключает рассказщица, — заботился об их сча­стии до конца жизни и оказывал к ним постоянно свою любовь» /4/.

Однако рассказ этот во многом опро­вергается ученым-историком Г.Ф. Мил­лером, изучавшим русскую историю по подлинным архивным источникам. В одном из примечаний к письмам леди Рондо Миллер так передает тра­гический случай: «...при осаде Шлюс- сельбурга в 1702 г., Петр узнал, что обворожительная "domicella Mons" ему не верна и что она вела переписку с саксонским посланником Кенигсеком. Кенигсек сопровождал государя в этом походе и однажды, поздно вечером, про­ходя по узенькому мостику, переброшен­ному через небольшой ручей, оступился и утонул.

Первая забота государя при известии о смерти Кенигсека — была осмотреть бумаги, бывшие в карманах покойника; в них государь надеялся найти изве­стия относительно союза его с королем Августом и вместо них нашел нежные письма своей фаворитки. Domicella Mons слишком ясно выражала свою любовь к Кенигсеку; сомнения быть не могло. О портрете тайная история умалчи­вает. После этого случая, государь не хотел уже знать неверную фаворитку, и она таким образом лишилась боль­шого счастья, которого непременно бы достигла, если бы сумела превозмочь неосторожную наклонность к Кениг- секу» /3/.

В рассказе Миллера только одно не ясно: или год смерти Кенигсека ука­зан неверно, вместо 1703 — 1702, или Петр I не сразу после смерти саксоно- польского посла узнал о связи его с Анной Монс. В любом случае факт остается фактом, а щеголять великоду­шием (как пишет леди Рондо!) Петр и не думал. Анна Ивановна и ее сестра Матрена Балк (вероятно, способство­вавшая интриге) были заперты в соб­ственном доме и отданы под строгий надзор князя-кесаря Федора Юрьевича Ромодановского с запрещением посещать даже кирху. У Монсов были отобраны деревни и каменный палаццо, который впоследствии отошел под анатомический театр. Драгоценности же и движимое имущество, очень значительное, было им оставлено.

Хотя Анна Ивановна стремилась вернуть свое положение фаворитки, надеясь вновь возбудить к себе страсть государя, не гнушаясь даже колдовства и привораживающих средств, но это ей уже не удалось. Не забудем, что благодаря стараниям А.Д. Меншикова с 1705 г. сердце Петра принадлежало уже новой безвестной иноземке, но то была знаменитая впоследствии царица Екатерина Алексеевна! Опала Анны Ивановны и ее семейства продолжалась До 1706 г.; указом от 3 апреля 1706 г. из Санкт-Петербурга государь «дал позволение Монше и сестре ее Балкше в кирку ездить» /2/. My ж Матрены

Ивановны полковник Балк отправлен был в Дерпт комендантом, «а осталь­ные члены семейства, — писал Гюй- сен в 1706 г., — живут свободно, но уже не могут рассчитывать и не имеют права, чтоб оказанные им сначала мило­сти остались при них на вечные вре­мена» /4/. Освобождению своему Анна Ивановна обязана ходатайствам послан­ника прусского короля фон Кейзерлинга, который начал за ней ухаживать и забо­титься в 1706 г. Сердце красавицы к этому времени было свободно, так как, изменив живому герою, она тем быстрее забыла мертвого. Историк С.М.Соло­вьев /5/ однако пишет, что опала Монс не ограничивалась одними ее личными отношениями с царем, то есть переме­ною их; дело было гораздо обширнее и в него замешано было около 30 человек, что видно из письма Ромодановского к Петру в 1707 г.: «С тридцать чело­век сидят у меня колодников по делу Монцовой: что мне об них укажешь?» Петр отвечал: «Которые сидят у вас по делу Монцовны колодники, и тем решение учинить с общаго совету бояры по их винам смотря, чего они будут достойны». Это подтверждает сказанное выше, что красавица Немецкой слободы и близкие к ней люди позволяли себе разного рода злоупотребления. Со вре­мени опалы Анна Монс никогда уже не могла больше влиять на государственные дела России, звезда фаворитки погасла безвозвратно.

Далее судьба ее сложилась довольно драматично. Георг Иоганн фон Кейзер-линг, хлопоча о снятии с нее опалы, встретил сильное сопротивление со сто­роны царя, который очень неохотно забывал какие бы то ни было прегре­шения своих подданных пред его пре- светлым величеством, и особенно со стороны «святлейшего» князя А.Д. Мен- шикова. Последний встревожился, узнав об усилиях прусского посла освободить красавицу «Кукуя», в ней любимейший «птенец» Петра видел еще опасную соперницу Катерине, то бишь Марте Скавронской, которую он приблизил к Петру и навсегда мог рассчитывать на нее как на самую ревностную свою защитницу. В связи с этим Кейзерлинг имел большие неприятности с Менши- ковым. Например, известен уникальный прецедент, когда посланник иностранного государства был взашей выгнан с бала и бит гайдуками Меншикова. Произошло это 9 июля 1707 г. в местечке Якубовицы близ города Люблина, где находилась тогда главная квартира русской армии, ожидавшей Карла XII. При этом царь не спешил загладить инцидент, и только по прошествии времени и при вмеша­тельстве иностранных правителей скан­дал был улажен. Примирение, однако, было далеко не искренним. Это видно из того, что согласия на брак с Анной Монс Кейзерлинг добился весьма не скоро. Свадьба состоялась лишь 18 июня 1711 г., а в декабре 1711 г. по дороге в Берлин он скончался в г. Сколпе, в квартире доктора Астманса.

Вдова, Анна Ивановна, осталась слободе с двумя малютками (Кейзер- лингами?) и двумя служанками: Марьей и Гертрудой. Последняя жила с Анной Ивановной с шестилетнего возраста, так как была сиротой (из пленных шве­дов), и стала ее ключницей и ближай­шей наперсницей. Тревоги и жизнен­ные страсти поколебали здоровье Анны Ивановны, еще молодой женщины; она таяла, как свеча, харкала кровью и зача­стую по несколько месяцев лежала в постели, нередко впадая в бессознатель­ное состояние. Однако забота о мате­риальных благах не оставляла ее, что видно из оживленной семейной перепи­ски с матерью, братьями и официаль­ными лицами. Дело в том, что стар­ший брат покойного фон Кейзерлинга, ланд маршал прусского двора, заявил претензию на деньги, драгоценности и все движимое и недвижимое имуще­ство усопшего в Курляндии и Пруссии. Боязнь лишиться богатого наследства до такой степени встревожила Анну Ива­новну, что она даже забыла прилич­ным образом оплакать усопшего мужа, а вся отдалась заботам удержать за собой имущество. Ни малейшей печали, любви и даже уважения к покойному не выска­зывается в письмах Анны Ивановны. Так, например, в одном из писем к брату от 1 марта 1712 г., сделав распоряжение о продаже лошадей за назначенную ею же цену, затем распорядившись о взятии кой-каких вещей, оставленных ее мужем в Курляндии, она только после всего этого просит брата: «...напиши мне пожа­луйста: привезут ли тело моего мужа в Курляндию? Вели, чтобы гроб обили красным бархатом и золотым галуном», и тут же спешит приписать о деле, для нее важнейшем: «...ради-бога, побереги шкатулку с бумагами, чтобы ничего не потерялось...». Почерк ее довольно чет­кий, красивый, но орфография слаба. Подпись ее: «...вдова A.M. Кейзерлинг, рожденная Монс». Письма отправлены из Немецкой слободы'. Дело настолько ее беспокоило, что Анна в сопровожде­нии матери сама приехала за границу летом 1712 г., где гостила у своего зятя Балка в г. Эльбинге, а затем ездила в Санкт-Петербург. Вещи покойного Кей- зерлинга были отправлены его вдове 7 марта 1714 г., процесс был выигран.

Но Анна уже не вспоминает о Кей- зерлинге, она занята пленным шведским капитаном фон Миллером. «Печаль­ная» вдова намеревалась выйти за него замуж, а пока осыпала его подарками. После смерти сестры ее брат Виллим Монс уверял, «что тот притворством верился (вкрался?) в дом к сестре моей, и в болезни сестры моей взял, стакався с девкою шведкою (ключница Гертруда!), которая ходила в ключи у сестры моей, взял многие пожейки» /4/. Это стало предметом отдельного судебного дела

* Письма были найдены М.И. Семевским 8 Госархиве при Министерстве иностран­ных дел под названием «Письма от матери Монсовой. тако жде и от Анны Монсовой» в особом сборнике под заглавием «Уголов­ное секретное дело 1724 г.» (относится к Миллиму Монсу).

Виллима Монса и Миллера. Обма­ном или другим чем, но Миллер действительно очень сблизился с Анной Ивановной: они были сговорены и свадьбе помешала только смерть неве­сты. Вдова Анна-Маргарита фон Кей­зерлинг скончалась 15 августа 1714 г. в Немецкой слободе на руках больной старухи-матери и пастора; в беспамят­стве предсмертной агонии она пожалела только о «некоторой сироте» (?) и о возлюбленном. Между тем, оставлен­ное Анной Ивановной имущество было значительным. Одних алмазов, брил­лиантов, золотых и серебряных вещей осталось в черепаховой шкатулке ее на сумму, по своему времени, громадную, а именно на 5740 рублей. В списке этих вещей были подарки адмирала Лефорта, царя Петра, иноземных послов Кениг- сека и фон Кейзерлинга. Наиболее цен­ным был подарок государя; он значится в списке так: «образ с разными с дра­гими каменьями, около охвачен — в 1000 рублей». Затем: «умершего госпо­дина фон Кейзерлинга персона в алма­зах — 700 руб.» и т.д.

Приведенные выше материалы позво­ляют составить достаточно объективное мнение о фаворитке первого российского императора — «красавице Кукуя», а также о быте и нравах иностранцев, проживавших в Немецкой слободе на рубеже XVII—XVIII вв. Мы стре­мились привести свидетельства разных историков и разные точки зрения об Анне Монс, но поскольку, в основном, наш рассказ составлен по материалам книги М.И. Семевского /4/, то и закон­чим его цитатой из этого замечатель­ного исследования, основанного на многочисленных архивных материалах: «Безвестная немка... Анна Монс послу­жила причиной к совершению несколь­ких событий, в высшей степени важных в истории Петра: царица Авдотья Федо­ровна ссылается в заточение; наследник престола царевич Алексей Петрович преждевременно лишается материнского надзору, а вследствие этого затаивает в душе своей ненависть к отцу, гонителю матери; эта ненависть растет, заставляет Алексея окружать себя сторонниками, столько же неприязненными его отцу; начинается борьба малозаметная, в выс­шей степени страдательная со стороны царевича, не важная по ходу, но которая быть может приняла бы более серьезные размеры, если бы не кончилась ката­строфою 1718 г.

С другой стороны, любовь к Анне Монс заставляет Петра обратить вни­мание на ее семейство, а в нем, между прочим, и на брата Анны — Виллима. Государь приближает его к себе, воз­вышает на высокую степень придвор­ных званий и в нем находит человека, который разбивает его семейное счастье, отравляет последние дни его жизни и — это еще догадка — делается одной из причин преждевременной кон­чины Петра Великаго».

В петровские времена существенно усилилось влияние жите­лей Немецкой слободы и вообще иностранцев на обществен­ную и культурную жизнь Москвы. Стали более интенсивными общение, обмен знаниями и умениями, в целом образова­тельная деятельность. И здесь очень большую роль сыграл еще один очень известный исторический персонаж — пастор Э. Глюк, основатель первой российской гимназии.

 

Пастор И.Э. Глюк — основатель первой российской гимназии

Школы в Москве появились в самом начале XVII в. Известно, что уже в 1602 г. в траурной церемонии захороне­ния жениха Ксении Годуновой принца Иоганна Датского принимали участие ученики иноязычных школ, существо­вавших при лютеранских приходах. Пре­подавали в школах приходские пасторы, приезжали из-за рубежа и специальные школьные учителя для обучения детей иностранцев, проживавших в России. В начале XVIII в. у Посольского при­каза появляется особенная нужда в лицах, знающих иностранные языки. Связи с Европой расширяются, и стано­вятся нужными не только толмачи для устного перевода при личных перегово­рах, но и переводчики, способные пись­менно перевести грамоты, отправляемые в Европу, с русского языка, а также Документы, поступающие из-за рубежа, на русский. Для подготовки таких пере­водчиков уже в XVII в. многие русские «командируются» в Константинополь для изучения греческого языка или в северные германские земли для изуче­ния немецкого. Наконец, в самом начале XVIII в. власти обращаются в Немецкую слободу в поисках человека, способного возглавить специальную школу, припи­санную к Посольскому приказу. Школа была создана в 1701 г. и ее «ректором» стал Николай Швиммер, коему велено было «русских всяких чинов людей и детей, кто к тому учению будут ему даны и учить с непрестанным приле­жанием; а как они тем языкам совер­шенно научатся, и им быть в Посоль­ском приказе в переводчиках» /4/. Школа располагалась в Немецкой сло­боде. Однако уже в 1703 г. Швиммер

был отстранен от заведования школой, и самая вероятная причина кроется, навер­ное, в том, что сам Николай Швим- мер плохо владел русским языком. Так, например, один из учеников Швиммера пишет, что он «учителю Швиммеру в славяно-российском языке всякие спо­собы чинит» /4/. А.А.Матвеев, к кото­рому позже Швиммер был послан в Голландию для посольских дел, писал: «Он, Николай, в переводах словенского языка не сведом и к государственным делам затем при нем быть не употреби­телен...» /4/. Новым «ректором» школы был назначен Иоганн Эрнст Глюк, кото­рый в отличие от Н. Швиммера отлично владел русским языком.

Из сохранившегося собственноруч­ного объяснения Иоганна Эрнста Глюка*, поданного им в 1699 г. лифляндскому генерал-губернатору /5/, следует, что он родился в 1652 г. в Саксонии, в г. Вет- тине Магдебургского герцогства, в семье священника. Первоначальное образование получил в гимназии г. Альтенбурга, затем в Виттенбергском и Лейпцигском универ­ситетах, где он занимался, главным обра­зом, богословием и восточными языками. Свою проповедническую деятельность начинает в 1673 г. в Лифляндии. В при­ходе, где он служил, много латышей, поэтому Глюк решает перевести Библию с еврейского и греческого на латышский язык и едет в 1680 г. в Гамбург, чтобы

[1] В документах XVII—XVIII вв. можно встретить написание фамилии Глюка также и через букву «и» — Эрнст Глик.

усовершенствоваться в знании язы­ков. Новый Завет на латышском язьже вышел в свет в Риге в 1685 г., а Вет­хий Завет — в 1689 г. Затем Глюк переводит на латышский язык катехизис Лютера, молитвенник и духовные песно­пения. В 1683 г. он становится пастором в Мариенбурге и Зельтингофе, а потом старшим протестантским священником (пробстом) этих восточных земель Лиф­ляндии, расположенных вблизи россий­ских границ. Здесь жило много русских, и пробст Глюк решает создать школы с преподаванием на русском язьже, анало­гичные приходским школам для латышей, созданным им в Мариенбурге в 1683 г. Для перевода Библии на русский язык он изучает его с помощью монахов Псково- Печерского монастыря, расположенного вблизи лифляндской границы. Король Швеции Карл XI, с которым Глюк встречался в 1684 г., вероятнее всего по политическим соображениям одобрил планы по просвещению русского населе­ния Лифляндии, но смерть Карла поме­шала осуществлению этих планов. Глюк пишет: «Я, однако, не остался праздным и с упованием на милость божью изго­товил уже на русском язьже школьныя книги и содержу в доме у себя, хотя с немалым иждивением, русскаго пожилаго священника, который служит мне помощ­ником при переводе славянской библии на простой русский язьж, и твердо уповаю, что Господь Бог благословит, к славе его и спасению людей, и сии труды, по примеру подъятых на пользу латышей, а к сему поощряют меня письмами и из Германии, и из Москвы, особливо Голо­вин, царский посланник» /5/.

Глюковский перевод Библии на рус­ский язык сгорел в 1702 г. при осаде г. Мариенбурга армией под командова­нием Бориса Шереметева. Эрнст Глюк вместе со всей своей семьей попал в плен, причем его семья и слуги вместе с немногочисленными жителями Мариен­бурга в знак добровольной сдачи вышли встречать русские войска.

О дальнейшей судьбе Э. Глюка в Русском биографическом словаре можно прочесть следующее: «6 января 1703 г. Г. с семейством, учителем детей и челяд- никами прислан был Шереметевым из Пскова в Москву. Здесь он первона­чально находился в ведении Разряд- наго приказа, но уже 19 января велено пробста (такое звание дают Глюку доку­менты того времени), который умеет "многим школьным и математическим и философским наукам на разных языках", взять "для государева дела в Посоль­ский приказ. Помещен он был сначала на подворье Ипатьевскаго монастыря (в Китай-город, в Ипатьевском переулке) за караулом, а в конце января, вслед­ствие тесноты помещения, переведен в Немецкую слободу на двор пастора Фагеция, под расписку последняго, но без караульных солдат. В феврале нача­лась педагогическая деятельность Г. в Москве» /7/.

Меньше чем через месяц после при­езда в Москву Глюк был принят на государственную службу и ему назна­чили жалование. Некоторые авторы

считают, что такая благополучная судьба плененного пастора объясняется тем, что Марта Скавронская, впоследствии импе­ратрица Екатерина Первая, воспитыва­лась в доме пастора и вместе с его семьей попала в плен при осаде Мари­енбурга русской армией.

«Около того времени, когда Петр впервые обдумывал планы против Шве­ции, чума погубила народ в Ливонии. В одном из опустошенных заразою при­ходов умер священник, умерла и значи­тельная часть его домочадцев. Пастор Глюк, суперинтендант округа Мариен- бургского и озера Пейпуса, приехал наве­стить приход, лишившийся проповедника, и, войдя в дом умершего пастора, уви­дал трехлетнюю девочку, бросившуюся к нему с криком "папаша!" и с прось­бою накормить ее. Пастор занят делом, но девочка тормошит его, и он должен уделить ей частичку внимания. Девочка понравилась Глюку. Кто она? Нетрудно было узнать, что маленькая Марта была приемышем покойного пастора. Труднее было дознаться, откуда она была родом, кто ее отец и мать. Да и особенной надобности не было в то время Глюку наводить эти справки о девочке, о кото­рой в вымершем доме пастора, приняв­шего ее, никто не мог сообщить ему ничего положительного. Глюк решился взять малютку на свое попечение. Он привез ее к своей жене, и та стала вос­питывать Марту при своих детях» /3/.

Позднее императрица очень благо­приятно отзывалась об Эрнсте Глюке. Возможно, что внимание Петра I на

пастора Глюка было обращено его бли­жайшим соратником Федором Голови­ным, который хорошо знал просвети­тельскую работу пастора в Лифляндии и даже поощрял ее, о чем свидетель­ствует их переписка.

Итак, с начала 1703 г. пастор Глюк возглавляет школу Посольского приказа, расположенную в Немецкой слободе. Новый «ректор» существенно расширяет программу вверенного ему учебного заве­дения. При Швиммере школа решала одну задачу — подготовку переводчи­ков для Посольского приказа. Учили нескольким иностранным языкам, и сама школа называлась поэтому Немецкой. Глюк предлагает помимо иностранных языков учить «риторике, философии, геометрии, географии и иным матема­тическим частям, политике, гистории и прочему к гражданским наукам принад­лежащему, да он искусен и врачеванию может и тому учить» /4/. Говоря об учителях для своего учебного заведе­ния, Глюк предполагает даже пригласить Стефана Рамбурга «для танцевального искусства и поступи немецких и фран­цузских учтивств», а Иоанна Штурме- веля — «для рыцарской конной езды и берейтерского обучения лошадей». По существу, пастор Глюк уже в начале XVIII в. разрабатывает для руково­димого им учебного заведения настоя­щую гимназическую программу, изло­жив ее в «Каталоге учителей и наук». По-видимому, Глюк был талантливым организатором и педагогом, и меньше

А чем через год после начала своей работы он обращается в письме к Ф. Головину с просьбой оценить успешные резуль­таты — «учеников испытати», надеясь, что «от сих начненных дел легко будет и будущих рассуждате».

Число учеников растет, и пастор «бьет челом великому государю дабы указал ему дать какой дом в Немец­кой слободе и учредить в нем классы». В 1704 г. школа была переведена из Немецкой слободы в центр Москвы. Школе предоставили дом умершего боярина В. Нарышкина на Покровской улице, ныне это дом №11. В июле 1704 г. царь своим указом, присланным в Посольский приказ и написанным рукой боярина Ф. Головина, приказал выстроить вдове боярина Нарышкина новый дом на специально огороженном участке. Этим же указом школьному двору был отведен дополнительный уча­сток земли. Вдова неохотно расстается со своими палатами, и 4 октября 1704 г. боярин Ф. Головин новым письмом под­тверждает «те палаты очистить без вся­кого мотчания». Палаты очистили и по специальному царскому указу произвели в них ремонт.

Указом от 25 февраля 1705 г. новое учебное заведение на Покровской улице, сохранившееся в истории как гимназия Глюка, было утверждено официально. К тому времени в школе насчитывалось уже 30 учеников и 8 учителей. В указе были такие слова: «...а в той школе бояр и окольничих, и думных, и ближних всякого служилого и купецкого чина людям детей их, которые своею охотою приходить в тое школу записываца ста­нут, учить греческого, латинского, ита­льянского, французского, немецкого и иных розных языков и философской мудрости, а за то учение с тех учеников денежного и никакого и в его неволею взятия не будет, и о том по грацким воротам прибить указы» /4/. Историк В.О. Ключевский считал, что гимназия Глюка была первой попыткой завести в России светскую общеобразовательную школу.

В Москве Эрнст Глюк не только педагог — он продолжает и свою лите­ратурную деятельность. Известно, что по повелению царя он снова перевел Новый Завет на русский язык, кроме того, подготовил молитвенник на рус­ском языке и «в нем молитвы, писанные рифмами». Труды пастора дошли до нас в рукописях библиотеки Императорской академии наук. Глюком были написаны 53 духовные песни, об их содержа­нии говорят названия: «О воплощении Иисуса Христа», «О рождении Хри­ста», «О воскресении Иисуса Христа от мертвых», «О сошествии Святого Духа» и т.п. Были у пастора и другие труды. Сохранилась в рукописи краткая география, написанная Глюком на русском и немецком языках. Книга была посвя­щена царевичу Алексею Петровичу.

Пастор умер в 1705 г. и многое из своих замыслов осуществить не успел. Через несколько лет гимназия опять перестает быть общеобразовательной и Распадается на латинскую, немецкую, Французскую и шведскую языковые

школы. Похоронили Эрнста Глюка на лютеранском кладбище вблизи церкви Св. Михаила в Немецкой слободе. Позже, когда по приказу императрицы Елизаветы все кладбища, располагавши­еся по пути ее следования из Кремля в Лефортово, были уничтожены, прах пастора перенесли на старое лютеран­ское кладбище в Марьиной роще, где его надгробие видел еще Карамзин. Кладбище было полностью уничто­жено в 30-х годах XX в., но уже в самом начале этого века могилу Глюка найти было нельзя: «Достойным памяти потомства иноземцем, погребенным на этом кладбище, был Эрнст Глюк, но ни на одном из уцелевших камней нет его имени» /8/.

У пастора осталось шестеро детей. Известно, что одна из его дочерей — Маргарита стала фрейлиной цесаревны Елизаветы Петровны. Старший сын Христиан-Бернард был вначале учителем в школе отца, потом — камер-юнкером царевича Алексея Петровича. Младший сын Эрнест-Готлиб учился в универси­тетах Европы, возвратился в Россию и дослужился до чина действительного статского советника. В 1741 г. он обра­тился с просьбой к императрице Елиза­вете Петровне, «чтоб в знак Высочай­шей милости ему и потомкам и всей ево фамилии, по силе приложенных к табели о рангах пунктов надлежащей диплом и герб яко же и протчим милостиво пожа­ловать» /1/. Обосновывая свою просьбу о производстве в дворянство, он пишет о своем отце Эрнсте Глюке и матери Кристине Рейтер: «...оной матери ево по указу блаженный и вечно достойныя памяти Его Императорскаго Величества Петра Великаго и за службу помянутаго отца ево определено было денежнаго жалованья в год по триста рублев да во владение оной матери ево вобще зятем ево контрадмиралом Никитою Петро­вым сыном Вилбоимом, в Лифляндии в Дерпском уезде деревня Аня, в которой запрошлом 740 году оная мать ево умре а то определенное денежное жалованье вдаче матери ево производилось повся- годно из ыностранной Коллегии» /1/. Приведенная цитата свидетельствует, что Петр I не оставил милостью семью пастора Глюка после его смерти. Дочь императора Елизавета Петровна просьбу наследников удовлетворила, возведя род немецкого пастора в русское дворянство. Изображение герба Глюков приведено выше. Оцененный государями, пастор Глюк остался и в памяти русской интел­лигенции как великий просветитель.

При Петре I Немецкая слобода и расположенное невда­леке село Преображенское становятся центром политической жизни России. Здесь решались важнейшие вопросы пре­образования страны и усиления ее военного могущества. И именно здесь познакомился Петр I со своей будущей супругой и императрицей Екатериной I, которую привез в Москву известный уже читателю пастор Глюк. Так случи­лось, что эти исторические персонажи также были связаны с семейством Монсов и сыграли большую роль в жизни первого русского императора, о чем подробнее расскажем ниже, используя материалы книги замечательного русского историка М.И. Семевского.

 

Виллим Монсфаворит императрицы Екатерины I

Мы уже писали, что Немецкая сло­бода в Лефортове в конце XVII — начале XVIII в. была населена ино­земцами из разных стран Европы, приехавшими в Россию по приглашению русского царя на государеву службу или на собственный риск в поисках карьеры, обогащения или приключений. Многие остались здесь, найдя в России вторую родину и положив начало «русским» иностранным династиям, в том числе и немецким. Представителем одной из таких династий являлся Виллим Ивано­вич Монс, родившийся в немецкой семье уже в Москве и ставший впоследствии одним из влиятельнейших людей госу­дарства российского благодаря «фавору» у жены Петра I императрицы Екате­рины Алексеевны.

А начиналось все на тихой улочке Немецкой слободы в деревянном доме виноторговца И.Монса (о котором мы уже рассказывали), где в 1688 г. родился младший сын Виллим. Маль­чик с детства имел приятную внеш­ность, был ребенком живым, пылким и чувствительным, что, несомненно, свя­зано с женским окружением: обе сестры (много старше!) любили и баловали его. Семья Монсов находилась тогда в «фаворе» у царя Петра Алексеевича, так что он, конечно, видел хорошенького мальчика, который резвился в камен­ном «палаццо» его возлюбленной, когда

посещал ее и нередко изволил «опочи- вати за золочеными занавесами».

В дальнейшем сестры Монс попали в опалу, но братья Филимон и Вил­лим довольно успешно продвинулись на военной службе, которая в тогдаш­нее время представлялась иноземцам Немецкой слободы самым надежным путем к достижению всяких благ. Вил­лим был принят на службу в бытность царя Петра в Польше, в местечке Горки, в августе 1708 г., а ходатай­ствовал за него еще в июле 1707 г. фон Кейзерлинг. Первоначально он был взят в армию «валентиром», а затем зачислен в лейб-гвардии Преображен­ский полк. Немец генерал Баур (тоже герой нашего повествования) заметил молодого красивого юношу-земляка и взял его к себе «генерал-адъютантом». Фатальное совпадение: Баур пленил под Мариенбургом Марту Скаврон- скую и представил ее Меншикову, а тот — царю, и Баур же открыл путь к успеху знаменитому впоследствии ее приближенному.

С этого времени перед В. Монсом открывается блистательная карьера. Он участвовал в бою под Лесной, в Пол­тавской битве; когда шведы были отбро­шены к Переволочне, он ездил к ним с трубачом для переговоров. Во время движения русской армии к Риге Виллим Иванович участвует в вылазках казаков, и ему поручается отбить у неприятеля командира казаков — князя Лобанова. Он постоянно на виду, и малейший его успех, бойкость, расторопность немед­ленно награждаются. Осенью 1711 г. государь «удостоил его чином лейб- гвардии лейтенанта» и оставил при себе в качестве «генерал-адъютанта от кавалерии». Он постоянно разъезжает с разными поручениями от государя, включая хозяйственные, и постепенно приобретает влиятельных друзей, связи и улучшает свое незавидное материаль­ное положение. Так, в 1712 г., находясь в Митаве, генерал-адъютант приобрел благосклонное внимание вдовствующей герцогини курляндской Анны Ива­новны, обзавелся деньгами и, совер­шенно довольный, шутливо писал к одному из приятелей в Немецкую сло­боду: «Рекомендую себя девице 1руткем и ожидаю тебя с нею сюда; я уже при­готовил карету и шестерик лошадей; ей

будет здесь на чем кататься...» /2/. Что представлял собой в это время молодой Монс? Можно судить об этом по его записным книжкам и тетрадкам, кото­рые хранились в Госархиве Российской империи и выписки из которых широко приводит М.И. Семевский /2/.

Из домашнего очага виноторговца и его ворчливой суеверной жены сын вышел в свет полным всевозможных предрассудков и верований. Гадальная книга была с ним неразлучно на про­тяжении всей жизни, в ней он нахо­дит советы и ответы на жизненные коллизии. Вот что она ему проро­чит: «...ты будешь отменный гений, но недолго проживешь; достигнешь вели­ких почестей и богатства; будешь иметь не одну, но несколько жон различного характера; будешь настоящий волокита и успех увенчает эти волокитства» /2/. Но списанная рукой В. Монса с какой-то старинной гадальной книги тетрадь без начала, на немецком языке, не обеспе­чивает его спокойствия. Он обраща­ется к колдовству, хиромантии, носит несколько разнообразных перстней таин­ственного назначения. Золотой — это перстень премудрости; оловянный — перстень богатства; железный — для «побеждения всех противностей, хотя бы то весь свет один против другого возстал»; и, наконец, медный — это перстень любви. Должно быть, владе­лец особенно часто обращался к мед­ному перстню, так как был человеком пылким и необыкновенно влюбчивым. Он ухаживал сразу за несколькими красавицами, успевал везде и свои «подвиги» держал в строгой тайне. Монс не был грубым ловеласом, а во всех любовных приключениях «являлся нежным романтиком, немцем, начитав­шимся разных сантиментальных сти­хов; в подражание им он и сам кропал стишонки».

С юности Виллим Иванович проводил многие часы за подбором рифм к какому- нибудь «ненаглядному купидону», «ангелу души», эпитетов к какой-нибудь слобод­ской красавице, записывая их на лоскутах записной тетради. Победы одерживались им нередко, и нежные «цидулки» летели в русские и иноземческие дома Немец­кой слободы при посредстве сестрицы его Матрены, племянника П. Балка и «сло­бодских» приятелей — доктора Брейти- гама и Густава Функа. Писались они на немецком языке прозой и стихами, а если на русском, то немецкими буквами, так как герой наш так и не выучился рус­ской грамоте. Приятели часто остерегают Монса; так, Г.Функ пишет: «...насчет известной особы говорят, будто ее про­тивники перехватили ее письма, которые она к тебе писала; правда ли это или нет, однако постарайся узнать об этом поподробнее, чтобы не ввести и себя, и Других в неприятности из-за такой без­делицы. Извести меня поскорее об этом; ты все узнаешь от благосклонной к тебе особы» /2/. Известно также, что любов­ные «амуры» и излияния производились Монсом даже в бытность при «дому Катерины Алексеевны» и именно тогда, к°гда лучи сего высокого «светила» стали

сильно согревать его как в материальном, так и в моральном отношении.

Однако не надо представлять себе Виллима Ивановича в это время только беззаботным, увлекающимся молодым человеком. Из сохранившихся многочис­ленных писем к нему его матери, которая отличалась сварливостью, следует, что сын ветрен, нерасчетлив и даже расточи­телен; она осыпает его упреками и угро­зами и зорко следит за образом жизни сына и окружающих его слуг и прияте­лей. К чести Монса надо сказать, что в своих ответах он всегда почтителен, живо интересуется всеми семейными делами, с покорностью переносит материнские выговоры и не видно, чтобы тяготился ее вмешательством в собственные дела. Более того, оставшись единственным мужчиной в семье (после смерти стар­шего брата Филимона в 1711 г.), чув­ствует ответственность за семейные дела, принимая на себя все хлопоты по ним. Так, участвует в тяжбе Анны Монс по наследству ее мужа фон Кейзерлинга, а после ее смерти по просьбе матери судится с последним возлюбленным Анны — Г.Миллером — за подаренные ему умершей вещи. Оплакать сестру и отнять у ее жениха серебряный кувши- нец и тому подобные вещи — с этой целью Монс приехал в Москву осенью 1714 г. Для достижения цели он исполь­зует свое растущее влияние и даже, не задумываясь, предает своего первого благодетеля — генерала Баура. Бьет на него челом непосредственно государыне, натравливает с помощью влиятельных друзей грозного правителя Москвы князя Ф.Ю. Ромодановского. Так, люби­мец Петра I, могущественный царедворец и тоже выходец из Немецкой слободы Павел Иванович Ягужинский пишет Виллиму Монсу в Москву относительно этого дела следующее: «Об деле вашем здесь царское величество указал князю Федору Юрьевичу розыскивать, и уж обо всем при дворе известны, как Боур поступает с вами. И я ему ныне довольно писал; чаю, от моего письма он выразу- меет и отстанет от того дела. И ты не езди так скоро с Москвы, и исправляй свое дело, я уже дам знать, когда время будет ехать. Слуга ваш, П. Ягужинский. V генваря 1715 г.» /2/. Виллима Ива­новича Монса П. Ягужинский заметил рано: в 1713 г. они были близкие прия­тели, Павел Иванович любезно посещал полузабытое семейство в Немецкой сло­боде. Друзьями они остались до конца, поддерживая друг друга в треволнениях дворцовой жизни. Опытный царедворец и очень умный человек П. Ягужинский предугадал будущее значение молодого царского приближенного.

Что касается корыстолюбивых устрем­лений молодого царедворца, то их он унаследовал от матери, которая своими непрерывными наставлениями и указани­ями сильно влияла на Виллима. Да и на примере своей сестры Анны он с детства усвоил, каким образом надо использовать царский «фавор» для собственного бла­гополучия. Судьба была благосклонна к Виллиму Ивановичу. В январе 1716 г. он отправляется с государем и государыней

за границу и немного времени спустя принимается камер-юнкером ко двору государыни-царицы Екатерины Алек­сеевны. Служебные обязанности его точно не обозначены, но постепенно в его руки перешло многое, что до того было разделено между разными при­дворными. Так, он вел дела по управ­лению сел и деревень, состоявших за государыней, — управляющие и приказ­чики скоро стали присылать ему отчеты и счета, у него просили распоряжений по разным вопросам от имени госуда­рыни. Рассылка ревизоров, принятие на службу в ведомство государыни разных лиц, назначение жалованья и наград, отставка и многое другое стало зависеть от Виллима Монса. Он также должен был представлять Екатерине челобитные от людей разных званий, вести переписку с заграничными поставщиками товаров царице, устраивать праздники, вести дела с ее портными и ювелирами, ведать ее денежной казной, драгоценностями и т.д. Все «ордеры» Екатерины объявлялись и писались либо самим Монсом, либо под его непосредственным наблюдением! И все это он должен был делать, состоя неотлучно при государыне. Он везде был рядом с ней: на торжественных обе­дах, балах, маскарадах; развлекая при частых и продолжительных разлуках со «стариком-батюшкой». Зная, какое боль­шое влияние на Петра I имела Екатерина Алексеевна, особенно в последние годы его жизни, можно понять, сколь влия­тельной и могущественной особой при дворе стремительно становился статный, всегда веселый и пленительный двад­цативосьмилетний камер-юнкер Виллим Иванович Монс.

Материальное состояние его тоже стало резко расти, и не только бла­годаря наследству матери, умершей в 1717 г. и оставившей сыну деревянный дом в Немецкой слободе Москвы, жало­ванные царем деревни, множество золо­тых и бриллиантовых вещей и прочее. Хотя само камер-юнкерское содержание было довольно скудным, но услуги, кото­рые он мог оказывать благодаря своему влиянию, щедро оплачивались. Многие знатные люди России ищут его покро­вительства. Среди них в числе первых был знаменитый впоследствии Алек­сей Петрович Бестужев-Рюмин (фак­тический правитель России в 1744— 1758 гг.). Список можно продолжить такими громкими именами, как князь Андрей Вяземский, граф Иван Шува­лов — отец будущего временщика импе­ратрицы Елизаветы, князь Андрей Чер­касский и, наконец, Артемий Петрович Волынский, съездивший уже в Персию посланником и быстро шедший в гору при дворе. Он тоже не замедлил протя­нуть руку Виллиму Ивановичу и в конце 1720 г. он уже называет его «любезным Другом и братом» и просит: «...пожалуй, мои батюшка, донеси премилостивой матери, всемилостивейшей царице госу­дарыне, чтоб сотворила со мною, рабом своим, милость, — ежели случится к слову, чтобы милостиво представитель­ствовала» /2/. А чтобы просьба была выполнена, он дарит Монсу лучшую

Императрииа Екатерина I

свою лошадь, дабы тот «непременно его в своей милости и любви содержал».

Сначала это были, практически, бес­корыстные заискивания благосклонности у Монса, но по мере усиления любви к нему «премилостивой матери» услуги оплачивались все солиднее, а Монс вме­шивался в более важные дела. Сохра­нилось около 250 писем, полученных Монсом за три года, с 1721 по 1723, в которых засвидетельствованы унижение и лесть просителей (впрочем, это было принято в то время). Обращались и про­стые люди (истопники, конюхи, лакеи), и торговцы, фабриканты, и помещики, чиновники, офицеры, и священники, архимандриты, архиереи, и губернаторы, полномочные русские послы при разных дворах, наконец, высшие государствен­ные чины и представители знатней­ших русских княжеских фамилий. Дела были самого разного свойства; приведем несколько примеров.

Граф Владимир Шереметев обижен тем, что товарищи не хотят признать за ним ранг генерал-майора без баллоти­ровки, и просит Монса: «...дабы через вас внушено было государыне о моей обиде и чтоб ее величество...» и т.д.

Иван Никитич Хитрово имел тяжбу с неким Дашковым о наследстве по духовному завещанию одной из царевен и проиграл ее в юстиц-коллегии. Он спе­шит обратиться к Монсу и дает ему расписку в будто бы занятых у него пятистах рублях. В результате дело пере­дается сначала в Преображенский приказ к доброжелателю Монса — Ромоданов- скому, а затем в Кабинет его царского величества, где приятель Виллима Ива­новича Алексей Васильевич Макаров пересматривает его в пользу Хитрово.

Монс вмешивался и в более важ­ные и щекотливые дела, как, например, супружеские отношения самого Василия Федоровича Салтыкова — дяди буду­щей царицы Анны Иоанновны, помогая его жене Александре Григорьевне Дол­горукой развестись с мужем. Добились, правда, только раздельного местожитель­ства. Успешнее прошло почти одновре­менное ходатайство Виллима Ивановича за Иоанна-Эрнеста Бирона. Монс позна­комился с ним еще в бытность свою в Кенигсберге по делам о наследстве своей сестры Анны фон Кейзерлинг. Бирон был

низкого происхождения, из бедной семьи и поселился в Кенигсберге для слушания академических курсов. Но, будучи лени­вым и неспособным, он стал распутничать и в 1719 г. попал в тюрьму за участие в уголовном преступлении. Девять меся­цев он томился в тюрьме, а затем был выпущен с обязательством либо уплатить 700 рейхсталеров штрафа, либо провести три года в крепости. Вспомнив о своем приятеле, находившемся тогда в «фаворе», он пишет Монсу слезное прошение, а тот через посланника барона Мардефельда исходатайствовал ему у короля прусского прощение. Но в России его не устроил, а рекомендовал в Митаву, ко двору вдов­ствующей герцогини Анны Иоанновны, с которой был в дружбе. И тут красавцу Бирону улыбнулась фортуна, принес­шая продолжительные бедствия нашему Отечеству. Не явись Монс заступником, можно с большой определенностью ска­зать, что Бирон сгинул бы в прусских тюрьмах, — вот, как ни странно, еще одно судьбоносное влияние Виллима Ивановича на российскую историю даже после собственной смерти!

Даже сама царица Прасковья Федо­ровна обращалась с просьбами к нашему герою и услуги эти вознаградила сто­рицею. В 1723 г. ее любимец Василий Алексеевич Юшков был сослан, и это так ее потрясло, что она умоляет Монса помочь освободить Юшкова. Свобода была куплена 2000 рублями наличных денег (1000 дал Юшков); кроме того, царица подарила Монсу два места под Петербургом близ Стрельны. «Места эти вытягивались вдоль морского берега по тысячи сажен в длину, да и сотне в ширину, и с пашнею, лесом, сенным покосом и всеми угодьями отошли в вечное владение Виллима Ивановича, а промеж тех мест в средине стоял двор, также подаренный ему царицей, и на том дворе было разное строение» /2/.

Итак, к началу 1724 г. мы видим нашего героя владельцем больших име­ний и домов в Москве и Петербурге, влиятельным, знатным, богатым чело­веком. Вот его портрет во время про­гулки на речном судне: «...он стоит... сзади величественной своей патроны: полюбуйтесь, каким стройным щеголем выглядывает он: кафтан дорогого бар­хата с серебряными пуговицами обхва­тывает стройный стан камер-юнкера; кафтан оторочен позументом; серебряная лента заменяет пояс; на ногах шелковые чулки и башмаки с дорогими пряжками; под кафтаном жилет блестящей парчи, на голове щегольски наброшена пуховая шляпа с плюмажем; все это с иголочки, все это прибрано со вкусом...» /2/. Дом его в Петербурге стоит на правом берегу речки Мойки в районе Адмиралтейства и отстраивается на месте дома, купленного им у доктора Пеликола. Причем отстраи­вается из дворцовых, подаренных цари- Цеи материалов: «...из ведомства Каби­нета ее величества на постройку дома камер-юнкера отпустили даром плитняку 02 куб. сажень), кирпичу (150 тыс.), извести (650 бочек) и прочаго матери­алу...» /2/. Ему пожалованы также от Щедрот царицы приморские дворцы — в

том числе на Петровском острове; на его конюшне стоят до тридцати пре­красных аргамаков и дорогих кобылиц; в его покоях прислуживает двадцать человек; он ни в чем себе не отказы­вает. В Москве, кроме деревянного дома матери в Немецкой слободе, располагав­шегося в районе Кирочных переулков, он имеет другой дом, там же, купленный для него государыней у Нарышкина, близ двора Василия Федоровича Салты­кова. Как видно из письма Корницкого Монсу от 22 сентября 1724 г., этот дом был красив и стоял на высоком месте, «с которого как Москва, так и Немец­кая слобода все видны», в 120 саже­нях от дворцовых построек (имеется в виду Головинская усадьба!) и с большим садом, спускавшимся к Яузе. Из этого описания видно, что ориентировочное расположение этой усадьбы — на левом берегу Яузы ближе к Дворцовому мосту в районе современных военных казарм (Красноказарменная ул., 2—4).

В феврале 1724 г. Виллим Иванович Монс приехал в первопрестольную вме­сте с царской семьей на коронацию госу­дарыни Екатерины Алексеевны в полном блеске и фаворе. Он являлся одним из главных устроителей коронационных тор­жеств, участвовал во всех официальных празднествах и приемах, размещался в селе Покровском в доме ее величества, разные лица били ему челом о «напо­минаниях» государыне во время корона­ции, о различных милостях и т.д. Монс в числе первых был награжден званием камергера и получил царский патент, в котором отмечались его отличная служба государыне, присвоение нового зва­ния и надежда, «что он в сем от нас... пожалованном новом чине так верно и прилежно поступать будет, как то вер­ному и доброму человеку надлежит».

Ничто не предвещало грозы, но гром грянул средь ясного неба. И громом этим был донос, поданный на всемо­гущего В.И.Монса не сановниками или «великими инквизиторами», которые обо всем докладывали Петру, а простой дворцовой челядью, проболтавшейся о «нежных» связях императрицы Все­российской с ее камергером. Главными фигурами здесь были: Егор Михайлович Столетов — первый секретарь Монса и чиновник по особым поручениям, посвященный во всю кухню взяток и влиянии; малый хвастливыи, тщеславный и болтливый, про которого и друзья, и родственники Монса говорили только плохо и предупреждали об опасности. Но Виллим Иванович уже не мог про­гнать болтливого, вороватого и заносчи­вого Столетова, так как посвятил его во все тайны взяточничества и возложил на него выполнение многих подобных дел, а кроме того, Монс был уверен в своей ненаказуемости. Другой, более мел­кой фигурой в этой истории был Иван Балакирев — домашний человек Монса, рассыльный между ним и Катеринои, который тоже на язык был невоздер­жан. Именно от него утекла информа­ция о «преступной» связи, сплетничали и другие слуги, а в итоге 26 мая 1724 г. некто Михей Ершов подал донос. Кому он его подал, где происходило объясне­ние и почему не допросили немедленно всех в нем оговоренных — неизвестно, донос точно в воду канул и Петр о нем не узнал. Однако с императрицей 26 мая случился сильнейший припадок типа удара, так что она задержалась в Москве дольше государя.

5 ноября 1724 г. донос выплыл опять, но теперь в Петербурге, при­чем письмо попало к Петру тайным и странным путем через его лакея Ширяева. Начались допросы, очные ставки, причем вел их сам император в страшной тайне, а вечером 8 ноября был арестован ничего не подозревав­ший Виллим Иванович Монс. Весть об этом быстро облетела весь город, общество затрепетало, так как многие были замешаны во взятках и ждали наказания. Но государь почти не обра­тил внимания на эту сторону дела, он был так потрясен другой, «амур­ной» стороной, что единственным его желанием было стереть Монса с лица земли, и чем скорее, тем лучше. Дело было проведено спешно, тайно и объ­явлено было, что камергер Монс и сестра его Балк брали взятки в гро­мадных размерах, нарушали указы государя. 15 ноября судом был выне­сен приговор: «Учинить ему, Виллиму Монсу, смертную казнь, а именье его, Движимое и недвижимое взять на его императорское величество» /2/. Петр I на полях приговора собствен­норучно написал «учинит по приго­ну». а казнь назначил на следующий

день 16 ноября, в 10 часов утра, на Троицкой площади. По свидетельству немца Берхгольца /1/, Монс вел себя в каземате достаточно твердо, сохра­нились даже стихи, которые он напи­сал в ночь перед казнью: «Welt, ade! ich bin dein mude, Ich will nach dem Himmel zu. Da ivird sein der rechte Friede Und die stolzste Seek Ruh. Welt! bei dir ist Krieg und Streit, Nichts denn lauter Eitelkeit: In dem Himmel alle Zeit Friede, Ruh und Seeligkeit!..»

(«Свет прощай! Ты мне наску­чил. Я стремлюсь на небо, туда, где истинная отрада, где гордая душа моя успокоится.

Свет! На тебе лишь вражда и ссора, пустая суета, а там, там — отрада, покой и блаженство!») /2/.

На казнь он вышел в сопрово­ждении пастора, в нагольном тулупе, исхудалый и измученный если не физической болью, то нравственными страданиями. На эшафоте он выслу­шал приговор, поблагодарил читав­шего, простился с пастором, отдал ему на память золотые часы с портретом Екатерины, сам разделся, попросил палача быстрее приступить к делу и лег на плаху. Несколько минут спустя голова красавца висела на шесте; тело Монса неделю лежало на эшафоте, а затем труп положили догнивать на особо устроенное колесо.

1ак закончилась жизнь одного из первых фаворитов-временщиков XVIII в., восемь лет творившего без­закония при великом императоре, более того, вторгшегося в его семейные дела и нанесшего ему непоправимую травму. Жизнь эта, с одной стороны, ничтожна, но с другой — назидательна и весьма примечательна в истории Российского государства. Эта история многое гово­рит о взаимоотношениях людей при дворе Петра I, в обществе в целом и в Немецкой слободе в частности. В петровское время в Немецкой слободе развернулось боль­шое строительство, она еще более благоустроилась и потеряла свой замкнутый характер, превратившись в аристократическое предместье Москвы. Появились в слободе новые улицы и переулки с многоговорящими названиями: Посланников, Гол­ландский, Кирочный, Гофшпитальный, Сенатский. В 1697— 1699 гг. в Немецкой слободе на улице Коровий брод около Яузы «постельный истопник, каменных дел мастер» Д.Акса- митов на средства казны построил дворец, который государь подарил своему любимцу Францу Лефорту и который факти­чески стал резиденцией молодого царя. 12 февраля 1699 г. торжественно отпраздновали новоселье. Освящал дворец во имя Вакха — бога вина и веселья — Никита Зотов, «патриарх всея Яузы и Кукуя». Приглашенным на новоселье было запрещено покидать дворец в течение трех суток. Спать велено было по очереди, сменяя тех, кто «водил хороводы и прочие танцы». Всего один месяц суждено было прожить в этом дворце Францу Лефорту. После его смерти здание было передано в ведение Посольского приказа.

В этом дворце Петр I собственноручно укорачивал платья и брил бороды. В центральном зале Лефортовского дворца прохо­дили ассамблеи, в которых впервые приняли участие затворницы теремов — русские женщины. В назидание тем, кто «прошлые времена предпочитал настоящим», во дворце была устроена как сатира на старые обычаи свадьба шута и смехотворца Феофилакта Шанского. Здесь же в декабре 1702 г. в большой зале устроили выступление русских артистов. Премьера российского спектакля имела большой успех. В перестроенном виде дворец сохранился До наших дней (2-я Бауманская ул., 3, сейчас здесь размещается Центральный государственный военно-исторический архив).

В январе 1707 г. государь подарил «Лефортов дом» и 2000 рублей на постройки светлейшему князю Алексан­дру Меншикову. «Светлейший» решил перестроить дворец. В 1707—1708 гг. известный зодчий М.Дж. Фонтана пристроил к дворцу двухэтажные крылья-корпуса и соорудил большой замкнутый прямоугольный двор с открытыми внутрь аркадами и замыкающими двор парадными монументальными воротами. Здание, вначале неоштукатуренное, имело суровый вид. Так в России появился первый городской ансамбль в стиле раннего классицизма. Вид Лефортовского дворца запечатлен на прекрас­ной старинной гравюре XVIII в.

В 1711 г. в Немецкой слободе по приказу Петра Великого было возведено здание для Правительственного Сената, кото­рый позже стал называться Старым Сенатом, а переулки по его сторонам — Сенатскими. Жить в этом районе стало престижно. На Немецкой улице были выстроены дворы знати. Об облике Немецкой слободы в начале XVIII столетия можно судить еще по одной старинной гравюре А. Шхонебека, на которой с ювелирной точностью представлена панорама, открывавшаяся с левого высокого берега Яузы. На ней видны двух-, трех- и одноэтажные дома Немецкой слободы разнообразной архитек­туры. Среди них выделяются здания нового католического храма и лютеранской кирхи.

Когда в 90-е годы XVII в. Петр Великий начал проводить военные реформы, выгонную землю за Яузой передали под военные слободы Преображенского, Семеновского и Лефортов­ского полков. Лефортовский полк, созданный в 1687 г., состоял из переодетых в немецкое платье стрельцов и 50 иностранных солдат. Через Яузу были перекинуты новые мосты — Солдат­ский и Госпитальный. На обширном пустыре устроили плац, где проходили военные учения и были выстроены дома для солдат и офицеров. Здесь были впервые апробированы идеи Петра I о регулярном строительстве. Казармы Лефортовского полка рас­полагались правильными рядами, образуя улицы и переулки Солдатской слободы. Впоследствии указ Петра I 1704 г. пред­писал всем строиться «по чертежу архитектора» вдоль улиц, а не «середь дворов». Большую помощь Петру I в осуществлении военных реформ оказывали выходцы из Немецкой слободы, среди которых нельзя не рассказать о генерале Бауре — слав­ном герое Полтавской битвы.

 

 

Генерал Р.Баур — герой Полтавской битвы

Петр I сам учился за границей воен­ному искусству и умел по достоинству оценить вклад в общее дело военных специалистов-иностранцев, которые слу­жили России. К ним относится Родион Христианович Б аур" — «генерал от кавалерии, один из деятельнейших спод­вижников Петра Великого в войне с Карлом XII» /6/. Впоследствии он был прославлен гением русской литературы А.С.Пушкиным в поэме «Полтава», где ратные сподвижники Петра названы его товарищами и сынами:

«Lии птениы гнезда Петрова - В пременах жребия земного, В трудах державства и войны, Его товарищи, сыны: И Шереметев благородный, И Брюс, и Боур, и Репнин, И, счастья баловень безродный, Полудержавный властелин».

Г\ак видим, Ьаур упоминается наряду с Меншиковым и Шеремете­вым среди «птенцов гнезда Петрова». Однако некоторые исследователи, напри­мер, Н.И.Павленко /5/, считают, что Баур и Брюс — «это были военачаль­ники, так сказать, второго эшелона» и «Пушкин, видимо, имел в виду их  роль в Полтавской битве». Многие дру­гие /3, 4/ отмечают выдающуюся роль РХ. Баура в битвах на протяжении всей Северной войны, а также его громад­ный (можно сказать основополагающий!) вклад в образование в русской армии драгунских частей «нового образца» /2/, которые прекрасно зарекомендовали себя в сражениях Северной войны. Однако не будем забегать вперед и посмотрим, как оказался Рихард Баур в России и какое отношение имеет он к Лефортову.

В Русском биографическом словаре читаем: «Баур, Родион Христианович, генерал от кавалерии, один из деятель­нейших сподвижников Петра Великого в войне с Карлом XII, родился в 1667 году в окрестностях Гузума (в Голштинии), умер в 1717 году. Сын простого лиф- ляндского крестьянина, Баур, руководясь призванием, вступил на военную службу рядовым в один из драгунских шведских полков, расположенных в Лифляндии, и вскоре дослужился до первого офицер­ского чина; к началу Северной войны он был уже ротмистром. Находясь в 1700 году в Нарве, осажденной рус­скими войсками, Баур решил покинуть шведскую службу; ночью 30 сентя­бря 1700 года он явился на передо­вых русских постах и был немедленно представлен Петру» /6/. Надо отметить, что именно поражение в осаде и сра­жении под Нарвой в 1700 г. подвигло царя нанимать иностранных генералов и формировать новые виды войск, в том числе мушкетеров и драгун, которых он вооружает, обмундировывает и обучает по европейскому образцу. В эту волну и попал Баур, который уже имел опыт службы в драгунских войсках; он был милостиво принят государем, отправлен на первое время в Москву, где и посе­лился в Немецкой слободе, а позднее обосновался там окончательно, обзаве­дясь большой усадьбой. Местоположение усадьбы указать, к сожалению, невоз­можно, так как соответствующие доку­менты обнаружить не удалось, а на под­робном плане Немецкой слободы конца XVIII в. владение это, как и многих Других героев нашего повествования, Уже не обозначено. Однако отметим, что Усадьба в Немецкой слободе до конца жизни оставалась для Родиона Хри- стиановича родным домом и сюда он

возвращался после многочисленных воен­ных баталий, в которых прославился.

Вскоре после прибытия в Москву Баур был принят на русскую службу и назначен командиром первого по вре­мени формирования драгунского полка. Уже в 1702 г. он в составе корпуса фельдмаршала Шереметева принял уча­стие в сражении со шведским генералом Шлиппенбахом у мыса Гуммельсгоф (около Дерпта), где русскими была одер­жана победа. Но особая миссия выпала на долю Баура при взятии г. Мариен- бурга, где ему первому пришлось ока­зать покровительство знаменитой вос­питаннице пастора Глюка, будущей императрице российской Екатерине I. М.И.Семевский пишет: «Странная роль выпала на долю немца-генерала Боура: он отличался, надо думать большим вку­сом и был поклонником красоты во всех ее проявлениях. В самом деле, Боур вывел Марту, будущую царицу Екате­рину Алексеевну...». Тот же автор при­водит слова одного из старых служилых (толки быстро облетали народные массы): «...и ведаем мы, как она в полон взята (24 августа 1702 года) и приведена под знамя в одной рубахе, и отдана была под караул, и караульный наш офицер надел на нее кафтан...» /7/. Возможно, этим офицером, представившим позже Марту командующему графу Шереме­теву, и был наш герой.

В последующие годы в сражениях Северной войны Баур проявляет себя с наилучшей стороны (взятие крепости Ниеншанц — 1703 г., покорение Дерпта и Нарвы — 1704 г.) и даже получает личное повеление Петра I прогнать из окрестностей Ревеля шведского генерала Шлиппенбаха. В 1705 г. ему жалуют звание генерал-майора и он командует регулярным драгунским полком его великоцарского величества в Курлян­дии, состоящим из пяти эскадронов /2/. Осенью того же года ему было дано в командование шесть драгунских полков и велено охранять от нападения шведского генерала Левенгаупта Курляндию, кото­рая поступила в его непосредственное управление. В следующем году генерала переводят в Польшу под командование князя Меншикова, где он участвует в военных действиях против шведского пол­ководца Мардефельда и весьма успешно. В сражении при г. Калише 18 октября 1706 г. Баур содействовал полному пора­жению Мардефельда, за что был про­изведен в генерал-лейтенанты и получил от польского короля орден Белого Орла. В своем отчете датскому королю послан­ник Георг Грунд /2/ отмечает в списке русского генералитета в Польше 1707 г. генерал-лейтенанта Баура как командира Киевского кавалерийского полка числен­ностью 1000 человек. В мае 1709 г. на Украине этот полк, руководимый нашим героем, насчитывает уже 1800 человек.

Петр I поручал Бауру и деликатные военные операции, надеясь на его сме­калку и бесстрашие. Так, в июне 1709 г. начальник польского гарнизона в Быхове пан Синицкий захватил 400 000 рублей, посланных из Москвы на жалованье

 

 русской армии. Это были времена, когда друг Петра король Август II изменил союзу с Россией и участвовал в воен­ных действиях против нее. Петр пору­чил Бауру завладеть городом и выру­чить деньги. Родион Христианович не только с блеском выполнил эту задачу, но и взял в плен самого пана Синиц- кого. Да что там Синицкий! Однажды генерал Баур едва не пленил самого Карла XII ! Он разработал тактику бес­престанных атак небольшими отрядами своего корпуса основных сил шведской армии. В подобном двухчасовом бою у села Раевки 9 сентября 1707 г. принимал личное участие Карл XII и, хотя бой окончился безрезультатно для обеих сто­рон, король чуть не попал в плен.

Особенно отличился генерал Баур в битве при Лесной, которую Петр I считал предтечей Полтавской виктории. В своем «Журнале» император писал: «Сия победа может первая назваться, понеже над регулярным войском никогда такой не бывало, к тому ж еще гораздо меньшим числом будучи пред неприяте­лем. И поистине оная виною всех благо­получных последований России, понеже тут первая проба солдатская была и людей, конечно, ободрила, и мать Пол­тавской баталии, как ободрением людей, так и временем, ибо по девятимесячном времени оное младенца щастие принесла, егда совершенного ради любопытства кто желает исчислить 28 дня сентя­бря 1708 до 27 июня 1709 года» /1/- В битве при Лесной летучий корпус —- корволант — под командованием 11етра I нагнал и разбил корпус генерала Левенгаупта, шедший с огромным обозом из Лифляндии на подмогу Карлу XII. Бой был очень упорным и продолжи­тельным: с восьми часов утра до восьми часов вечера. По разным данным, шве­дов было около 16 ООО, а русских — около 14 ООО человек. Вся поляна в одну квадратную версту была залита кровью, но к середине дня ни одна сторона не завоевала преимущества. На карте-схеме, приведенной в иллюстрациях, подробно показано расположение сил противни­ков и видно, что Левенгаупт привел

подмогу из Пропойска в виде трехты­сячного авангарда. Дело решило прибы­тие со стороны Кричева 4076 драгун Р.Х. Баура, который осуществил очень быстрый проход в сложнейших погодных условиях на подмогу Петру I. К пяти часам дня русские получили превосход­ство в силе и упорно пошли вперед, используя огонь полковых пушек.

Разгром был впечатляющим. Шведы потеряли убитыми и ранеными 6397 человек и почти весь обоз, а рус­ские — 1111 убитыми и 2856 ранеными.

О степени катастрофы свидетельствует нервное потрясение Карла XII, который несколько дней провел в бессоннице. Петр I торжествовал и впоследствии рекомендовал своим генералам учиться на опыте сражения у Лесной. За слав­ную победу воинов награждали медалью с надписью: «Достойному достойное». А позднее были выполнены замечатель­ные гравюры П.Пикарта и А.Зубова «Сражение при деревне Лесной».

Отличился наш герой и в Полтавской битве. Здесь он командовал кавалерией правого фланга, заменяя периодически самого «светлейшего» князя Менши- кова, когда по приказу Петра I послед­ний отвлекался в процессе боя на дру­гие задачи. Победа под Полтавой была оглушительной для всего мира, а побе­дители, празднуя и возблагодарив Бога торжественным молебном, расположи­лись в палатках отдыхать. Петр обедал в палатке Меншикова со всеми своими

министрами и пленными шведскими генералами. Только вечером вспомнили о шведах, бежавших с поля боя вместе с королем Карлом XII. Решили «пригла­сить короля на обед» и тотчас послали преследовать их князя Михаила Михай­ловича Голицына с гвардией и генерала Баура с драгунами, а на другой день отправился в погоню и Меншиков с кавалерией. Второй раз выпал Родиону Христиановичу случай пленить короля- воина, но и на сей раз это не уда­лось. 30 июня они настигли Карла XII у Переволочны, но опоздали всего на три часа, так как король решился покинуть войско и вместе с Мазепой переправился в носилках (он был ранен), установлен­ных на двух лодках, на другую сторону Днепра. Левенгаупт, оставшийся при­крыть короля с 16-тысячным войском и не имевший средств для переправы, сдался 9-тысячному отряду Меншикова. 6 июля Петр лично пожаловал Бауру свой портрет, осыпанный бриллиантами, и наградил несколькими деревнями. При торжественном вступлении русских войск в Москву после Полтавской виктории, которое изображено на известной гра­вюре П.Пикарта 1709—1710 гг., драгуны идут в числе первых воинских отрядов (вторыми после артиллерии).

После Полтавской битвы генерал Баур со своими драгунами неизменно на глав­ных и ответственных участках сражений Северной войны. В 1709—1710 гг. он с четырьмя драгунскими полками прово­дил самостоятельные операции по окру­жению и взятию Риги, а после этого Петр I приказал Шереметеву отпра­вить всю конницу под командованием генерала Баура, за исключением двух полков, для блокады Пернова. Блокада началась 22 июля 1710 г., а уже 14 авгу­ста генерал-поручик Баур принял капи­туляцию города. Далее были Ревель, Померания, Гарц, Штетин, Тенниген и другие города, а когда позиции русских в Прибалтике стали незыблемыми, генерал был переведен в Польшу, где командо­вал всей расположенной в крае русской кавалерией. В 1716 г. он присоединился к армии Петра Великого, собранной под Копенгагеном для высадки в Шонию. В январе 1717 г. Баур был произведен в чин генерала-от-кавалерии и получил в командование дивизию на Украине, где и умер в том же году. «Одной из великих заслуг Баура были его непре­станные и широкие заботы о доведе­нии русской кавалерии до образцового состояния» /в/.

Такой славный путь военачальника прошел житель Немецкой слободы в Москве, голштинец по происхождению Родион Христианович Баур. Но, нахо­дясь постоянно на полях боевых дей­ствий, он не забывал о своей «малой родине», о коллегах по оружию, тоже иностранцах, и проявлял независимый нрав, опекая их. Характерным примером тому может служить его участие в судьбе пленного шведа К.Миллера (кстати, пле­ненного в битве при Лесной) и дворо­вой девки А. Монс Гертруды, которых он защищал от всемогущего князя-кесаря Ромодановского и всесильного фаворита Екатерины I Виллима Монса.

А дело обстояло так: всесильный фаво­рит В.Монс, желая отобрать у К.Мил­лера подарки сестры своей А. Монс, пользуясь своими связями и дружбой с Ромодановским, «упек» шведа в Пре­ображенский приказ. Тюрьма эта была по сыскному (гражданскому) ведомству и славилась своей жестокостью. 24 ноя­бря 1714 г. Миллер бежал из нее «в Немецкую слободу на двор генерала Боура», ища там заступничества. Вот как описывает М.И. Семевский этот эпизод: «Кнорринг с Миллером явились к Боуру. Миллер просил генерала, чтоб он отвез его к кн. Якову Федоровичу Долгорукову под караул попрежнему; генерал обещал, Кнорринг уехал, а Мил­лер ночевал у Боура. На другой день утром генерал Боур отвез Миллера к князю Якову Федоровичу, а князь отдал Миллера генералу на пароль до указу. И с того дня Миллер жил у Боура до

отъезда его из Москвы. У Боура же жила и шведская девка Гертруда. При отъезде своем из Москвы Боур пере­дал Миллера московскому коменданту Измайлову, а девку Гертруду взял с собою» /7/.

«Девка» Гертруда служила у А. Монс ключницей и была свидетелем отноше­ний последней с Миллером. Дальше на генерала Баура посыпались угрозы, чтобы отдал «девку» в Преображенский приказ, но он был стоек и непоколебим.

«Князь Ромодановский был в это время в Петербурге; ему донесли о поступках Боура. Князь написал дья­кам Преображенскаго приказа Несте­рову и Былинскому: "к Боуру съездить, для чего он противится государеву указу, винных не отдает и подъячаго прислан- наго бьет".

14-го ноября 1714 г. подъячаго Томи- лова послали к Боуру с требованием высылки девки Гертруды в Преображен­ский приказ. Томилов возвратился без девки и доложил кн. Федору Юрьевичу, что генерал Боур бранил его матерно "для чего они воруют и взяли капитана Миллера". Томилов объяснил ему, что это сделано по приказанию кн. Ф.Ю. Ромо- дановскаго и просил выдать девку Гер­труду, — но генерал Боур в ответ бил Томилова своими руками и закричал, чтоб его бить до смерти! Томилов побе­жал со двора. Свидетелем побоев был генерал Польман.

Боур со своей стороны обратился в Петербург с жалобой к кн. Федору Юрьевичу на подъячаго». Не один раз

ездили подьячие к генералу Баур>, но ответ тот же: «...служительницы девки, жившей у Монсов, а теперь жиьущей у него, в Преображенский приказ не отдаст, потому что он в Преображенском приказе не судим, да и для того, что до той девки дело не государево» /7/. Так и не отдал наш герой «девки» Гертруды, которая была знакома ему еще по Мари- енбургу, где она попала в плен вместе с Катериной.

Приведенный эпизод из жизни гене­рала многое говорит о его характере и нравственном облике. Этот закаленный в боях воин до конца сохранил досто­инство даже в условиях самодержавной России.

В 1706—1707 гг. по указу Петра I от 25 мая 1706 г. в Лефортовской солдатской слободе для больных солдат и офи­церов была построена «военная гофшпиталь» «за Яузой рекой, против Немецкой слободы, в пристойном месте, для лечения болящих людей». Далее указом повелевалось: «А у того лече­ния быть доктору Николаю Бидлоо, да двум лекарям, Андрею Рыбкину, а другому, кто прислан будет, да из иноземцев и из русских, изо всяких чинов людей набрать для аптекарской науки 50 человек, а на строение и на покупку лекарств и на всякое к тому делу принадлежащие вещи, и доктору, и лекарям, и учени­кам на жалованье деньги держать в расход из сборов Монастыр­ского приказа» /1/. При госпитале были открыты первая в Рос­сии хирургическая школа, анатомический театр и музей, а также ботанический сад для разведения лекарственных растений.

Место расположения госпиталя выбрано Петром I не случайно. «Петр ушел, — пишет Соловьев, — из Москвы в Немецкую слободу, а из Немецкой слободы в Западную Европу». Именно благодаря тяготению к Немецкой слободе Петром I выбрано было вблизи нее и место постройки нового, небывалого еще учрежде­ния в России — «гофшпитали», а самая мысль о постройке ее пришла Петру Алексеевичу, вероятно, во время первого его путе­шествия в Англию. Можно утверждать, что создание госпиталя и медицинской школы при нем явилось частью реформ, которые проводились Петром I в начале XVIII в. в России.

Однако это не означает, что в допетровской Руси медицина как таковая не существовала. Издревле русские люди лечились как могли: кореньями, травами, жарко натопленной баней, а то и «заговорами». После принятия христианства медицинская помощь оказывалась в монастырях. «При Московском дворе профес­сиональные врачи, — указывает Д.В.Цветаев в своей работе Медики Московской России и первый русский доктор", — впервые явились в княжение Иоанна III, прибыв сюда, вероятно, в свите его второй супруги Софьи Палеолог, приехавшей к нему из Италии» /14/. Уже в царствование Михаила Федоровича их было так много в Москве, что новые врачи принимались с боль­шим выбором. В одной царской грамоте от 1640 г. прямо гово­рится, «что у государя дохтуров и аптекарей и лекарей много». При

приглашении на русскую службу заморских «дохтуров» за рекомендацией обращались к иностранным врачам, уже практико­вавшим на Руси, или к находившимся за границей русским.

Врачи, принимавшие приглашение, ехали всей семьей и брали с собой целый штат служащих. Каждому медицинскому чину вручалась «опасная грамота», которая служила гарантией на сво­бодный проезд до Москвы. На проезд от границы до Москвы отпускались путевые деньги, «под лекарства, под книги и под рухлядь» предоставлялись подводы. В Москве иноземный врач являлся сначала в Посольский приказ, который ведал делами всех иностранцев, а затем в Аптекарский приказ, место буду­щей службы. Здесь необходимо было предъявить университет­ский диплом и рекомендательные письма. Аптекарский приказ также выдавал похвальные аттестаты иноземным врачам при возвращении их на родину, этими аттестатами удостоверялась их беспорочная усердная служба. Иностранные доктора очень дорожили этими отзывами, а отказ в выдаче аттестата восприни­мался как наказание. В Аптекарский же приказ представлялись и имеющиеся у иностранного врача печатные труды, кроме этого, медики-иностранцы должны были сообщить подробные сведения о своей прошлой жизни и деятельности.

Если иноземцы были «люди неведомые», «свидетельствован­ных грамот» при себе не имели, то Аптекарский приказ подвергал их экзамену. В роли экзаменаторов выступали ранее принятые на службу иностранные доктора. В случае неудовлетворительных ответов экзаменующийся допускался только к пробной практике над бедными. Врач, принятый на русскую службу, «приводился к вере», причем кроме общей присяги от него требовали еще клятву в том, что он «государя своего в естве и в питье не искоренити и зелья и коренья лихова ни в чем не давати и никому дати не велети». Иностранные доктора приглашались сначала исклю­чительно для лечения лиц царской фамилии, позднее в круг их обязанностей стало входить лечение приближенных ко двору бояр. Потребность в медиках возрастала. Несмотря на то, что увеличивалось число приезжих докторов, возникла необходимость в подготовке русских лекарей. В 1654 г. в Москве при Апте­карском приказе была организована Московская медицинская школа с лекарским и костоправным отделениями. Эта школа не имела своего лечебного учреждения, что, несомненно, отражалось

на качестве подготовки учеников. В 1682 г. был издан указ о строительстве в Москве на Гранатном дворе большой больницы, «где бы больных лечить и лекарей учить было можно», но прак­тически этому указу не суждено было осуществиться.

Тем не менее, в жизни все настоятельнее ощущалась потреб­ность в подготовке отечественных лекарей, которые владели бы всеми достижениями современной им медицины. Обучить достаточное количество медиков за границей было невозможно, так как это оказалось слишком дорого. Указ Петра I 1706 г. о «военной гофшпитали» не только воплощал идею совмещения медицинской практики и медицинского обучения, но и предо­пределял реальные условия ее осуществления, что, несомненно, должно было дать положительный результат. Возглавить работу по созданию госпиталя мог только высокообразованный медик. К этому времени в России уже были врачи, которым это дело было бы по силам. Сын дьяка Посольского приказа П.В.Пост­ников после завершения обучения в Славяно-греко-латинской академии продолжил его в университете в Падуе и в 1695 г. получил диплом доктора философии и медицины. В 1702 г. с двумя диссертациями из Кенигсберга и Галле вернулся в Москву И.Л. Блюментрост. Но судьба распорядилась так, что организа­тором и руководителем московского госпиталя стал лейб-медик Петра I голландский врач Н.Л. Бидлоо.

Н.Л. Бидлоо — основатель Главного военного госпиталя России

Николай Ламбертович Бидлоо ро­дился в 1670 г. в Амстердаме в семье Пекаря и ученого-ботаника Ламберта Бидлоо. Начальное медицинское обра­зование Н. Бидлоо получил в Амстер­даме, а затем учился в Лейдене, где в 696 г. закончил Лейденско-Батавскую академию. Преподавание в Лейденской академии отличалось от обучения в дру­гих европейских университетах тем, что оно строилось на основе практических наблюдений и опыта. Именно в Лейдене был открыт первый в Европе анатоми­ческий театр, а в середине XVII в. в академии была создана постоянная кли­ника. Все это, несомненно, повлияло в дальнейшем на деятельность Бидлоо в Москве по созданию госпиталя.

В 1697 г. сенатом Лейденской ака­демии Н. Бидлоо была присвоена сте­пень доктора медицины. Защитив дис­сертацию и получив докторскую степень, Бидлоо вернулся в Амстердам, где стал известным врачом. В 1701 г. молодой доктор женился на Клазине Клох, а 13 февраля 1702 г. в Гааге заключил с русским послом А.А.Матвеевым кон­тракт, или, как тогда называли, «капи­туляцию», по которой Бидлоо должен был отслужить в России 6 лет, считая со дня прибытия в Москву Он присту­пал к службе лейб-медиком с годовым жалованием в 2500 голландских гуль­денов, что по тем временам равнялось 500 серебряным рублям.

В июне 1702 г. Н.Л. Бидлоо при­был в Архангельск, а оттуда приехал в Москву, где поселился в доме вдовы лекаря Геннига. «Это был умный, все­сторонне образованный по тому времени человек, — отмечает А.Н. Алелеков, — художник по натуре, прекрасный адми­нистратор, с упорным характером» /1/.

Должность лейб-медика обязывала Бидлоо сопровождать Петра I в поездках

по России, и он участвовал в боевых действиях под Нарвой. Однако в письме к детям, которое приводит Н. А. Обо­рин, Николай Ламбертович откровенно выражает свою неудовлетворенность обязанностями лейб-медика. «Приехав в Россию в 1702 г. в качестве орди­нарного физика вечнодостойной памяти его императорского величества, в течение нескольких лет сопровождал его повсе­местно, но не питал к этому склонности и по слабости здоровья далее сопровождать его не мог и просил позволения вер­нуться на Родину, но его императорское величество милостиво соизволил пове­леть построить госпиталь вблизи Немец­кой слободы или предместья, где лечить больных и обучать 50 студентов анатомии и хирургии» /4/. Н.Л. Бидлоо со всем энтузиазмом «принялся за составление планов и чертежей госпитального здания, сам смотрел за исполнением этих планов, в чем много помогало ему знакомство с механикои и архитектурой» /5/. Сам Бидлоо писал: «Свое призвание и честь я искал в практической медицине, в то же время проявлял склонности к различным искусствам и наукам, таким как живо­пись, рисование, музыка, математика, геометрия, архитектура» /4/.

Петр I, общаясь со своим лейб- медиком, вероятно, знал об этой его раз­носторонней одаренности, что, возможно, и определило выбор именно Н.Л. Бид­лоо для осуществления замысла созда­ния госпиталя и медицинской школы. В 1706 г. приступили к строитель­ству госпиталя по проекту Н. Бидлоо.

По некоторым сведениям, здание госпи­таля было построено в том же 1706 г., однако, по свидетельству самого Бидлоо в письме Петру I, «Божиим благово­лением, попечением же его превосходи­тельства графа Мусина-Пушкина, гофш- питаль ноября в 21-й день 1707 г. в такое состояние приведен, что с оным в Божие имя начало учинено и впер­вые несколько больных в тот дом при­ведено» /5/. Именно 21 ноября 1707 г. официально и считается датой открытия госпиталя. В книге А.Н. Алелекова при­водится описание первого госпитального здания, расположенного вдоль реки Яузь': «В окончательном виде он (госпи­таль) представлял из себя деревянную теплую постройку в два этажа, незатей­ливого голландского стиля, с маленькими, как тогда строили окнами. Вся постройка имела удлиненную форму и состояла из нескольких срубов, связанных между собою, где теплыми бревенчатыми, а где и

досчатыми сенями. В середине постройки имелась церковь "обновления храма Вос­кресения Христова", над кровлей была ставлена золоченная статуя "Милосер­дия". Анатомический театр, служивший вместе с тем и аудиторией, примыкал к общему зданию госпиталя» /1/. Там, где теперь стоит главный корпус госпиталя, был пустырь, на котором предполагалось развести ботанический сад, который и был разбит в 1710 г. 1ак как госпиталь был на попечении Монастырского при­каза, то и работы по разведению апте­карского сада были возложены на кре­стьян синодальных вотчин Московской губернии, а по указу 1716 г. «повинность была заменена денежным сбором по 2 деньги с каждого двора... которые шли на покупку в аптеку госпиталя цветов ландышевых и сераборинового (шипов­ника), и в огород на саженье дерев и на наем работников и на поставку цве­тов» /4/. Таким образом, ботанический сад был необходимой принадлежностью госпиталя и разводился он из экономи­ческих соображений, так как выращива­лись там различные растения, нужные для тогдашней довольно сложной фар­макопеи. Первоначально госпиталь был рассчитан на 300 больных. Штат госпи­таля в 1710 г. был невелик: доктор, под­лекарь, приказчик госпитального двора (комиссар), переписчик, поп с дьячком, 14 мастеровых и рабочих и 50 учеников.

В это время на лечение в госпиталь поступали солдаты, монахи, школьники и «всякого рода и звания убогие люди». Я.А.Чистович приводит в своей книге «История первых медицинских школ в России» письмо Бидлоо к царю, где гово­рится, что в 1708—1712 гг. через госпи­таль прошло 1996 больных, из которых «1026 человек от застарелых и тяжких болезней вылечено» /5/.

В год открытия госпиталя началось и обучение в медико-хирургической госпитальной школе, которая просу­ществовала 91 год (до 1798 г.), когда все медико-хирургические училища были упразднены, а взамен их обра­зованы медико-хирургические акаде­мии. Всего Московская госпитальная школа выпустила около 800 вра­чей, среди которых такие выдающи­еся деятели отечественной медицины XVIII в., как И.И.Виен, А.Ф. Мас­ловский, Н.Г. Ножевщиков и др.

Необходимым условием поступления в Московскую госпитальную школу было знание латинского и голландского языков,

А так как сам Бидлоо и его помощники не владели русским языком, да и препода­вание специальных дисциплин, таких как анатомия, ботаника, патология и хирур­гия, традиционно велось на латыни. Это затрудняло набор учеников, и в первые годы существования школы обучающихся было меньше, чем предписывалось цар­ским указом 1706 г. Ситуация измени­лась, когда Синод разрешил принимать в Московскую госпитальную школу слуша­телей славяно-греко-латинских школ. Уче­никами Московской госпитальной школы были выходцы из нижних слоев общества. Это дети мелкого духовенства, которые не могли рассчитывать на карьеру в цер­ковной иерархии, лекарские дети и даже дети солдат. Принятые ученики жили на втором этаже здания госпиталя, в ком­натах, называвшихся бурсами. С одной стороны бурс помещалась аптека, а с другой — столовая для учеников. Жало­ванье, питание и обмундирование учени­ков были государственными (казенными). В зависимости от возраста и успехов в учебе обучавшиеся делились на три ста­тьи (разряда): от 3-го — младшего до 1-го — старшего.

Как же строилось обучение в Московской госпитальной школе? Несо­мненно, систему преподавания заложил Н.Л. Бидлоо; позднее, в 1735 г., она была закреплена в «Генеральном регламенте о госпиталях и о должностях определенных при них докторов и прочих медицинского чина служителей, так же комиссаров, писарей, мастеровых, работных и про­чих ко оным подлежащих людей» /У- Этот регламент устанавливал штаты госпиталей и медицинских госпитальных школ, основываясь на опыте Московской госпитальной школы. Кроме главного доктора, лекарей и подлекарей в штаты включали и рисовального мастера «для лучшего обучения по анатомии», «сту­диоза» для обучения латинскому языку, а также в них определялось количество учеников — 20. В «Генеральном регла­менте...» точно указывались обязанности каждого чина.

Преемник Н.Л. Бидлоо доктор Детейльс так описал его занятия: «Как он взойдет в гошпиталь к болящим, сле­дуют за ним оба лекаря, аптекарь и под­мастерье, а потом все ученики, и каждого болящего сам надсматривает и предла­гает всякие рассуждения о состоянии оной болезни и силе лекарств вкратце, и, написав рецепты, всем ученикам спи­сывать приказывает, а лежащие в ранах, над оными под разности ран и места, бандажи (перевязку) учредить обоим лекарям приказывает, и ежели которая рана сечению повинна, при себе учинить над самими больными, а не над бесчув­ственными чучелами, для лучшего обуче­ния ученикам» /5/.

Сведений о полной программе обуче­ния, принятой Н.Л. Бидлоо в Москов­ской госпитальной школе, мы не имеем, однако известно, что преподавались в неи и анатомия, и аптекарская наука, и «соединение фармакогнозии (систе­матической ботаники) с фармакологией и фармацеею, хирургия, с обучением накладывать бандажи, то есть перевязке Ран и язв» /5/. Хирургии в школе учил

сам Н.Л. Бидлоо. Занятия проходили как в операционной, так и в анатоми­ческом театре. Н. Бидлоо принадлежит авторство фундаментального учебного пособия «Наставление для изучающих хирургию в анатомическом театре», где на титульном листе стоит дата: «Состав­лено года Господня 1710, января 3-го дня». Называя свои «Наставления...» в отдельных местах лекциями, что было принято в университетах, Бидлоо ста­рался подчеркнуть, что Московская госпитальная школа была высшим учеб­ным медицинским учреждением.

Перевязки, или, как тогда говорили, «искусство накладывания бандажей», пре­подавал в течение почти 30 лет подле­карь Ф.Богданов, которого в 1742 г. сме­нил Н. Ножевщиков. Слушатели школы осваивали это искусство не только на больных, но и на муляжах и чучелах. При обучении аптекарской науке исполь­зовались растения из госпитального сада или «аптекарского огорода», в летние месяцы обязанностью аптекаря были походы с учениками в подмосковные леса для сбора и изучения лекарствен­ных трав. Для лечения больных исполь­зовались эликсиры и микстуры, а также настои. Иногда рецепт состоял из двух- трех десятков наименований ингредиен­тов. Рецепты, переписанные учениками, хранились для будущего использования в их самостоятельной работе. Аптекарскую науку преподавали госпитальные апте­кари: К.Эйхлер, а затем И.Маак.

Большого внимания заслуживают взгляды Н.Л. Бидлоо на госпиталь как клинику для школы. Показателен следу­ющий факт: когда в 1723 г. обер-прокурор Синода И.Я.Болтин добился отмены бесплатного лечения для всех больных, кроме солдат, Н.Л. Бидлоо подал в Синод рапорт, где докладывал, что все больные, кроме солдат, из госпиталя выписаны, а далее указывал, что подобные действия не позволяют исполнять царский указ от 1706 г. об организации госпиталя. Нару­шение указа царя грозило объяснениями с самим Петром I, поэтому запрет на бесплатное лечение бедняков был снят.

Обычно день в школе и госпитале начинался ранним утром с обхода боль­ных. Потом ученики занимались в клас­сах, которые назывались «коллегиями». В первые годы существования Москов­ской госпитальной школы не было доста­точного количества учебных пособий и книг, и ученики записывали лекции пре­подавателей в тетради, а потом выучи­вали записи наизусть. Для этого отво­дились послеобеденные часы. Однако необходимо заметить, что Бидлоо побуж­дал своих слушателей не ограничиваться школьными занятиями, а пополнять зна­ния в практической деятельности, чаще обращаться к своему разуму, поощрял самостоятельное изучение некоторых раз­делов программы. Я.А.Чистович так оце­нивает методы преподавания Н.Л. Бидлоо: «По отношению к ученикам госпитальной школы, Бидлоо не был педантом и не давил их авторитетом своего ума, учено­сти и начальнической силы. В одно и то же время он был и бесконтрольным их начальником, и учителем, и воспитателем:

учил их всему, что было для них необхо­димо и полезно знать, и в то же время предоставлял им самим учиться; самим образовывать себя, подражая его при­меру и исполняя его советы и настав­ления». Далее Я.А.Чистович описывает достаточно жесткие требования к поведе­нию учеников школы и приводит целую систему наказаний, якобы применявшихся в школе: «Шалости и проступки уче­ников наказывались обыкновенно очень строго и даже жестоко. Наказания имели свои степени, и главнейшими из них были заключение в карцере на хлебе и воде, заковывание в кандалы, битье плетьми или батогами и сдача в солдаты. Глав­нейшими же проступками были пьянство, буйство в пьяном виде, "блудодеяние с женщинами' за госпитальным садом близ реки Яузы, иногда сказывание "слова и дела". Бидлоо редко прибегал к телесным наказаниям, но зато исключал из школы таких учеников, которые не исправлялись после многократных взысканий, и даже отдавал их в солдаты» /5/.

Сроки обучения при образовании Московской госпитальной школы опре­делены не были, обычно они колебались от 5 до 10 лет. Первый выпуск школы состоялся в 1712 г. Но непросто склады­вались судьбы молодых врачей. Грое из четверых выпускников были направлены в Санкт-Петербург, а один — Иван Орлов — послан в Архангельскую губер­нию. Степан Блаженев и Иван Беляев по прибытии в северную столицу были подвергнуты повторному «истязанию» (экзамену), на котором оба получили неудовлетворительные оценки. Бидлоо сразу вступился за своих воспитанников, подал жалобу члену Верховного тайного совета адмиралу Ф.М.Апраксину, где говорил о предвзятости оценок врачей- иностранцев, экзаменовавших молодых лекарей. Ходатайство Бидлоо возымело действие.

Выпуски 1713 и 1714 гг. дали еще 18 хирургов. Доктор Бидлоо пристально следил за дальнейшей судьбой и этих учеников, а она также оказалась нелег­кой. Естественно, что конфликт, возник­ший между Н.Л. Бидлоо и иностран­ными лекарями Санкт-Петербургского госпиталя, продолжался. Бидлоо неодно­кратно обращался с жалобами к Петру I и Ф.М.Апраксину, в которых писал о притеснениях своих бывших учеников. В марте 1714 г. этот вопрос рассма­тривал Сенат в присутствии Петра I, где Н.Л. Бидлоо рекомендовал на госу­дарственную службу учеников второго выпуска школы. Рекомендация была принята с благодарностью, но положе­ние выпускников основателя Москов­ской госпитальной школы к лучшему не изменилось. По-прежнему они терпели притеснения, Адмиралтейская коллегия месяцами не выплачивала им жалова­нье. «Впали они в великую нужду и одолжали и прокормиться им нечем... отчего вынуждены были милостыню просить.,.», — писал в своем прошении за них И.Л. Блюментрост /4/. А ведь все выпускники школы выдержали гене­ральный экзамен и имели первые вра­чебные дипломы в России. (Дипломы на

звание лекаря выдавались на пергаменте, а подлекаря — на полуалександрийской бумаге. Подписи Н.Л. Бидлоо и препо­давателей школы скреплялись «большой госпитальной печатью».)

Огромный интерес вызывала у совре­менников и усадьба Н. Бидлоо, рас­полагавшаяся на прямоугольном участке левого берега Яузы, слева от госпиталя, между рекой и Лефортовской слободой. Небольшая по площади, эта летняя рези­денция была комфортной и уютной. Вход из госпиталя в усадьбу был оформлен триумфальными воротами. Летний дом и павильоны располагались в окружении удачно спланированных бассейнов, фон­танов, боскетов, цветников с декоратив­ными клумбами и скульптурой. В глубине участка находился большой хозяйствен­ный двор. Главная аллея сада выходила к декоративной пристани на Яузе. При разбивке сада Н. Бидлоо использовал принципы построения французских регу­лярных парков. Лишь небольшим отступ­лением от них являлась роща на берегу Яузы. Петру I так понравился новый западноевропейский уголок Москвы, что Н. Бидлоо «был почтен частыми визи­тами монарха».

Разносторонность творческих даро­ваний голландского врача проявилась и в организации в Московской госпиталь­ной школе театральных представлений. В 20-е годы XVIII в. в ней существовал свой театр и собственный драматург — Федор Журавский. В 1723 г., после воз­вращения Петра I из персидского похода, в госпитале было устроено «представление комедии», о котором оставил свиде­тельство член голштинского посольства Ф.В. Берхгольц: «Нас ввели в сарай, до того узкий и невзрачный, что в Герма­нии в таком давали бы только куколь­ные представления; комедия была играна молодыми людьми, которые изучали хирургию и анатомию под руководством доктора Бидлоо и никогда не видели настоящего театра. Сюжет пьесы "Исто­рия Александра Македонского и Дария" рассчитан был на 18 актов, из которых 9 давались в один раз, а остальные на другой день. Между антрактами были очень забавные интермедии...» /4/. А в 1724 г. была поставлена пьеса Ф. Журав- ского «Слава российская», посвященная Екатерине I. В этой пьесе перед зри­телем возникала Россия, страдающая, но побеждающая врагов. Вторая пьеса госпитального драматурга, которая была показана 26 декабря 1725 г., была посвя­щена смерти Петра I и называлась «Слава печальная». В ней в центре вни­мания была Россия, унижаемая прежде и славная ныне. Панегирический характер пьес, наличие символов и аллегорий — дань традициям Славяно-греко-латинской академии, где ранее обучались мно­гие из слушателей госпитальной школы. Сам Н.Л. Бидлоо нигде не упоминает о своем пристрастии к театру, а названные сценические постановки относятся лишь к годам пребывания в стенах школы Ф. Журавского, который был первым из ее выпуска 1727 г. Однако, большой зна­ток и ценитель искусства, Н. Бидлоо явно поощрял драматургические занятия своих

учеников. В иллюстрациях приводятся уникальные автографы Ф. Журавского и Н. Бидлоо:

Театральная традиция была про­должена в 1742 г. постановкой комедии «Тамерлан», когда госпиталь возглавлял Л.Л. Блюментрост. Кроме всего прочего, факт существования театра может харак­теризовать и общую атмосферу в Москов­ской госпитальной школе как довольно далекую от палочной дисциплины, о которой упоминают некоторые исследо­ватели, подчеркивая грубость и воль­ность нравов ее учеников. Безусловно, только творческие личности с поэтиче­скими наклонностями, прекрасно владею­щие латынью, могли написать стихотвор­ное посвящение к руководству Н. Бидлоо «Зеркало анатомии», в котором так явно выражены чувства учеников к своему учителю: «Светлейшему и превосходи- тельнейшему мужу господину Николаю Бидлоо, его императорского величества архитектору, императорского Московского госпиталя медику, искуснейшему лектору анатомии и хирургии, нашему всегда ува­жаемому наставнику. Славен, кто в стра­нах чужих побывал и узнал их народы, и возвратился домой с кладом богатым ума. Славен, кто мудрости тайны проник и первопричину всех вещей объяснил, мрак разогнав старины. Славен, кто как Махаон искусством врача овладевший, может жизнь возвратить, Стикса волну победив. Славен, чьих нравов коснулась Грация чутким магнитом, всех он к себе привлечет силой такой одаренный. Каж­дому слава своя, Николай, воздается, но ты на вершине, ибо в груди твоей есть светлая эта душа» /3/. Все исто­рики медицины высоко оценивают дея­тельность Н.Л. Бидлоо. Однако кажется странным, что из всех своих талантли­вых учеников, служивших по всей Рос­сии, доктор Бидлоо не подготовил себе преемника.

В 1735 г. Н.Л. Бидлоо не стало. Помощ­ник Бидлоо И. Пагенкампф был стар, и в 1737 г. во главе госпиталя оказался Детейльс, искатель наживы, постоянно конфликтовавший с Синодом и Меди­цинской коллегией, не пользовавшийся

уважением ни у персонала госпиталя, ни у учеников Московской медицинской школы. 23 ноября 1738 г. главным док­тором Московского госпиталя был назна­чен Л.Л. Блюментрост, сын лейб-медика царя Алексея Михайловича.

Существенный вклад в становление и развитие госпиталя и медицинского дела в России внесло все семейство Блюментро- стов, которое было приглашено в Москву, как это было при­нято в XVII в., своими родственниками Грегори, поселивши­мися в Немецкой слободе. Об одном из этих родственников, пасторе И. Грегори, мы уже рассказывали в нашей книге. Его младший брат Готфрид Грегори основал в 1701 г. в Немец­кой слободе по указу Петра I одну из первых (патент № 2) «партикулярных» (частных) аптек. До этого времени аптеки были в России только казенные и обслуживали царский двор. В память об этом один из переулков бывшей Немецкой сло­боды до сих пор называется Аптекарским. Однако вернемся к рассказу о семье Блюментростов".

Блюментросты — царские лейб-медики

Семья Блюментростов, возглавляе­мая доктором медицины Лаврентием Алферьевичем, прибыла в Москву из Мюльгаузена в мае 1668 г. Приезд был вызван следующими обстоятельствами. Царь Алексей Михайлович нездоров и выражает желание поиметь искусного лекаря из Европы. Генерал Николай Бауман, состоящий на службе у царя, в это же время «командирует» в Европу по делам церкви близкого к нему пастора Иоганна Грегори. Естественно, что Бауман, пользующийся расположе­нием царя, препоручает Грегори решить вопрос о привлечении в Россию кого-либо из известных медиков. Грегори вручают сопроводительное письмо царя, адресованное курфюрсту саксонскому, с просьбой присылки «знатных руднознав- цев», а также «дохтура». Выбор пал на Лаврентия Блюментроста не случайно. Дело в том, что мать Иоганна Грегори овдовела и во втором браке стала женой доктора Блюментроста. Но причина, конечно, не только в родстве Грегори и Блюментроста — доктор к этому вре­мени был достаточно известен и попу­лярен у себя на родине и курфюрст вполне логично рекомендовал его рус­скому царю.

Лаврентий Алферьевич

Блюментрост

Родился Л.А. Блюментрост в 1619 г. в Мюльгаузене в семье интенданта. Учился в местной и брауншвейгской гимназиях. Медицину будущий доктор изучал в Гельмштадте, Иене и Лейп­циге. В 1648 г. он получает в Иенском университете степень доктора медицины. Блюментрост вначале имеет медицин­скую практику в Мюльгаузене, где пользуется столь большим уважением, что становится даже бургомистром. Позже он состоит на службе у герцога саксон-веймерского. Курфюрст саксон­ский отмечает заслуги Л. Блюментроста специальной грамотой.

Итак, по вполне понятным причи­нам именно доктор Л.А. Блюментрост получает рекомендации курфюрста к царю Алексею Михайловичу. Блюмен­трост с семьей и многочисленной челя­дью благополучно следует в Москву, охраняемый «опасной грамотой», полу­ченной Грегори у князя Ю. Ромода- новского. Грамота обеспечивала путни­ков ночлегом и едой. По прибытии в Москву доктор с семьей остановился в Немецкой слободе и вскоре был пред­ставлен царю, однако дальше его судьба в России складывается непросто. Он попадает в Москву в период острой борьбы между духовенством Немецкой слободы, с одной стороны, и генералом Бауманом и, следовательно, Грегори — с Другой. I регори оклеветали, его обви­няют в непочтении к русскому царю и Других грехах. Понятно, что в таких

условиях отчиму пастора Грегори прихо­дится нелегко на новом месте. В тече­ние ряда лет ему не разрешают не только врачевания при дворе, но даже занятия частной медицинской практи­кой, по его рецептам запрещено изго­товление лекарств. Перелом в судьбе доктора Л. А. Блюментроста связан, как это ни странно, с успехами премьеры первого театрального представления при дворе, поставленного пастором Грегори. Удачное представление «Юдифи и Оло- ферна» вернуло расположение Алексея Михайловича к пастору Грегори и поло­жило начало успешной карьере доктора Блюментроста в Москве. Лаврентий Алферьевич становится лейб-медиком Алексея Михайловича, а позднее Федора Алексеевича и Петра Алек­сеевича. Им очень дорожат при дворе, не случайно царевна Софья во время стрелецкого бунта 1682 г. спасает ему жизнь, назвав его своим врачом (док­тора Гутмент и Гаден были зверски убиты стрельцами при погроме Немец­кой слободы).

У доктора блестящая частная практика, по свидетельствам очевидцев, выписанные им рецепты как реликвии переходили от отца к сыну. Отмечают также скром­ность доктора и его доброжелательность; он был одним из самых влиятельных деятелей лютеранской общины Немец­кой слободы. В мае 1678 г. Лаврентий Блюментрост выступил с проектом «Цер­ковного устава». В Уставе много внима­ния уделялось роли церкви в воспитании молодежи, важности церковно-приходских школ, возглавляемых пасторами. Умер Л.А. Блюментрост в 1705 г. У доктора было четверо сыновей; старший остался в Мюльгаузене, второй, Лаврентий Хри­стиан, вначале учился у Грегори, а также изучал под руководством отца медицину и стал позже лейб-медиком царевен, но вскоре умер очень молодым. Два других сына — Иван и Лаврентий — много лет и очень успешно трудились на благо России.

Иван Лаврентьевич

Блюментрост

Иван Лаврентьевич, третий сын Лаврентия Алферьевича, родился уже в Москве в Немецкой слободе в 1676 г., здесь же он получил начальное образо­вание. Отцу хотелось, чтобы третий сын последовал по его стопам, и к моменту, когда Иоганну исполнилось 22 года, Лаврентий Алферьевич добился того, что царь Петр отправил сына в Европу изучать медицину.

Через два года И. Блюментрост защищает диссертацию в Кенигсберг- ском университете, затем совершен­ствуется в Лейдене и Галле. В 1702 г., после четырехлетнего обучения в Европе, молодой доктор медицины воз­вращается в Россию и вскоре назна­чается гоф-медиком Петра I. Иван Лаврентьевич сопровождает Петра в его многочисленных военных походах, находится при царе во время осады Дерпта и Нарвы. Позже, в 1707 г., он получает должность лейб-медика Екатерины I и лечит императрицу до

последнего дня ее жизни. Император жалует лейб-медика высокими окла­дами, мызой под Гатчиной и дарит для ношения на шее свой портрет, осыпанный бриллиантами. Петр дове­ряет молодому Блюментросту, прислу­шивается к его советам по улучше­нию «медицинской части» в России и по его проекту в 1721 г. Высочайшим указом создает Медицинскую колле­гию для управления всеми медицин­скими делами в империи. Во главе коллегии был поставлен Иван Блю­ментрост. В ведение коллегии входило право разрешать или не разрешать частную практику врачам, «понеже многие неученые, скитающиеся без всякого наказания, дерзновенно лечат, в чем великую вреду жителям учи­нить могут» /1/. Кроме того, колле­гия следила за работой всех аптек и даже устанавливала цены на отдель­ные лекарства. Историки отмечают, что по почину И.Л. Блюментроста при московской придворной аптеке впервые в России была создана бес­платная «амбулаторная лечебница для приходящих бедных». Свое блестящее служебное и материальное положение И. Блюментрост сохранил и при импе­раторе Петре II.

При вступлении на престол Анны Иоанновны положение Блюментроста при дворе существенно усложняется, и вся семья попадает в опалу. Тому было несколько причин. Во-первых, одна за другой следуют кончины Петра I, Ека­терины I и Петра II, и естественно, что общественное мнение обвиняет Блюментроста в непрофессионализме. По рекомендации А.И. Остермана лейб-медиком императрицы назначают Ригера. Во-вторых, говорят о всем известной симпатии обоих братьев к дочерям Петра I — Анне и Ели­завете. Именным указом И. Блю­ментроста отстраняют от должности руководителя Медицинской коллегии, так как Ригер доносит, что «многие непорядки при верхней аптеке прои­зошли» /1/. По предложению Ригера управление Медицинской коллегией поручается «докторскому собранию», в которое входят Ригер и Бидлоо, врач, давно не одобрявший методы лечения И. Блюментроста. Иван Лаврентьевич лишается жалования, у него отбирается Гатчинская мыза, и опальный медик уезжает в Москву. Неудачи продол­жаются: в Москве сгорел собствен­ный дом Блюментроста, и положение было настолько безвыходным, что ему пришлось обращаться к Анне Иоан- новне с просьбой выдать ему хотя бы те деньги, которые были недоплачены при выходе в отставку. Просьбу удо­влетворили, но последние годы жизни И. Блюментрост прожил в бедности и неизвестности. Скончался он в 1756 г. и наследников после себя не оставил.

Лаврентий Лаврентьевич Блюментрост

Младший сын Л.А. Блюментроста Лаврентий Лаврентьевич был самым видным представителем этой семьи

и оставил в истории России замет­ный след. Родился Л.Л. Блюментрост в Немецкой слободе в 1692 г. Пер­воначальное образование получил в школе, созданной пастором Глюком. Кроме того, отец занимался с ним иностранными языками. В 1707 г., в возрасте 15 лет, он уже посещает лек­ции по медицине в Галле и Оксфорде. В 1714 г. защищает диссертацию в Лейдене, получает степень доктора медицины и возвращается в Россию. Его первым официальным назначением в России была должность лейб-медика сестры царя Петра I царевны Натальи Алексеевны. Вскоре Лаврентий Лав­рентьевич получает весьма ответствен­ное задание — поехать в Европу и проконсультироваться у западных спе­циалистов по недомоганиям Петра I. Он успешно справляется с заданием и одновременно повышает свою ква­лификацию в анатомических кабинетах Франции и Швеции.

По возвращении в Россию доктор выполняет очередное задание импе­ратора. Петра I очень интересовали лечебные свойства только что откры­тых минеральных вод Олонецкой губернии , которые он хотел испытать на себе. Блюментрост проводит хими­ческий анализ минеральных вод, дает рекомендации Петру, который в 1719 г. приехал на воды со всей своей сви­той. Блюментрост сопровождает Петра и составляет «дохтурские правила, как при оных водах поступать». В том же 1719 г. Л.Л. Блюментрост был назна­чен лейб-медиком императора. В это же время он становится во главе Кунсткамеры, многие экспонаты кото­рой были закуплены Л. Блюментро- стом во время его поездки в Европу. Он также возглавляет и император­скую библиотеку. Своим помощником он делает Иоганна Шумахера. Исто­рики полагают, что именно Л.Л. Блю­ментрост подал Петру I мысль о необходимости создания в Петербурге Академии наук. Его основной аргу­мент: кунсткамера и библиотека будут полезны по-настоящему, если в России появится учреждение, занимающееся

исключительно наукой. Неудивительно, что именно Блюментрост, будучи чело­веком высокообразованным, свободно говорившим и писавшим на русском, немецком, латинском и французском языках и хорошо знавшим работу науч­ных учреждений Европы, стал одним из первых задумываться о необходимо­сти создания в России Академии наук. Вскоре Парижская академия получает письмо Петра I, где упоминается имя Л.Л. Блюментроста в связи с планами создания этого учреждения в России: «Мы повелели нашему первому лейб- медику Блументросту вам от времени до времени сообщать о том, что в государствах и землях наших новаго в разсуждении академии достойнаго слу­чится, и нам зело будет приятно, ежели вы с ним корреспонденции содержать и от времени до времени оному сооб­щать будете, какия новые декуверты от академии учинены будут» /3/.

В 1724 г. Блюментрост и Шумахер представляют императору проект соз­дания академии наук. Именно Блю­ментрост подбирал в Европе «кадры» для создаваемой академии и после смерти Петра продолжал принимать в Петербурге все новых и новых уче­ных из Европы. Екатерина I под­держала проект создания академии, и в ноябре 1725 г. первым прези­дентом Петербургской академии наук был назначен Лаврентий Лаврентье­вич. Первое торжественное заседание академии проходило в присутствии императрицы.

Блюментрост очень заботился о делах академии и о жизни ее чле­нов. Вот отрывок из его письма к Екатерине с просьбами о поддержке: «...блаженно и вечно достойныя памяти Его И.В. именно приказал, чтобы дом академический домашними потребами удостаточить, а академиков недели с три, или с месяц невзачет кушаньем довольствовать; а потом подрядить за настоящую цену, наняв от акаде­мии, эконома, кормить в том же доме, дабы ходя в трактиры и другие мелкие домы, с непотребными обращаючись, не обучались их непотребных обычаев, и в других забавах времени не теряли бездельно; понеже суть образцы такие: из многих иностранных, кото­рые в отечестве добронравны бывши, с роскошниками и пияницами в без­дельничестве пропали и государствен- наго убытка больше нежели прибыли учинили» /3/.

Начало президентства Блюмен- троста было очень успешным, без его участия не проходило ни одной конференции, он был в курсе всех Дел и инициатором многих начина­ний. Однако после смерти Екатерины Лаврентию Лаврентьевичу пришлось вместе со двором Петра II в 1728 г. переехать в Москву. Академия оста­ется на попечении Шумахера и в ней начинаются всякого рода недоразуме- ния. Академики жалуются Блюмен- тросту: высокомерие Шумахера при­водит к тому, что ученые начинают покидать академию и возвращаться

в Европу. После смерти Петра II в 1730 г. существенно осложняется поло­жение и самого президента. Мы выше уже писали об опале семейства Блю- ментростов при Анне Иоанновне. Лав­рентий Лаврентьевич возвращается в Петербург, но и там дела его идут плохо. Шумахер уже привык властво­вать в академии и всячески проти­вится возвращению в нее Блюментро- ста. Ко всему в 1733 г. добавляется еще и смерть племянницы Петра I герцогини Мекленбургской, которая к тому времени оставалась единствен­ной представительницей императорской семьи, не отказавшейся от врачебной помощи доктора Блюментроста. Тучи сгущаются. Вскоре Л.Л. Блюментроста лишают должности и оклада и высы­лают в Москву. Примерно пять лет Блюментрост живет в Москве, зани­маясь исключительно частной практи­кой, и только в 1738 г. ему предоста­вили место главного доктора Военного госпиталя в Лефортове и директора госпитальной школы. В школе учи­лось около 50 человек, большинство из которых были русскими, и Блюмен­трост со свойственной ему энергией и добросовестностью многое делает для подготовки военных врачей. Позже в одном из докладов императрице Елизавете будет написано: «...в быт­ность Блюментроста при госпитале, он довольное число учеников лекарской науке достаточно изучил и по удо­вольствию армии Вашего император­ского Величества многие произведены лекарями и подлекарями, каковаго в том от него плода и впредь, яко от искусного и рачительного доктора, без сомнения уповать можно» /3/.

После вступления на престол Ели­заветы Лаврентий Лаврентьевич опять востребован и в 1754 г. он становится куратором Московского университета. В феврале 1755 г. его вызывают в Петербург для согласования вопросов, связанных с деятельностью Москов­ского университета. К сожалению, через месяц после этого Л. Блюмен- троста не стало — он скончался от водянки. Лаврентий Лаврентьевич не

оставил наследников. Род Блюмен- тростов по мужской линии в России прекратился.

Рядом с госпиталем (на месте церкви постройки 1613 г.) в 1711 г. был построен деревянный храм Святых апостолов Петра и Павла для солдат Лефортовского полка. Инициа­тива возведения храма принадлежала Петру I и Лефорту, который еще при жизни, будучи шефом и командиром полка, принимал непосредственное участие в первоначальных заботах о сооружении полковой церкви. Храм неоднократно страдал от пожаров. В 1771 г. в царствование Екатерины II была выстроена каменная церковь Святых апостолов Петра и Павла, которая стоит и поныне. Храмовое строитель­ство при Петре I осуществлялось и в Немецкой слободе. В 1684 г. в Кирочном переулке на территории теперешнего ЦАГИ была построена каменная кирха во имя архангела Михаила. Вторая каменная кирха была выстроена в 1695 г. в Старокирочном переулке, причем в числе жертвователей значился сам Петр I, и освящена она была в честь апосто­лов Петра и Павла. Во дворе этой кирхи красовался упоми­навшийся выше «каменный палаццо», построенный по при­казу царя для его фаворитки Анны Монс. Рядом, на углу с Немецкой улицей, вырос католический костел, а ближе к Денисовскому переулку — реформаторская церковь.

 

 

Лефортовская солдатская слобода с регулярными рядами казарм, большим госпитальным комплексом и полковым храмом была новым и интересным явлением в российском градостроении. К концу петровского времени она оставалась во многом отдельным замкнутым миром. Здесь все было свое, как в небольшом городке или богатом селе: церковь, съезжая изба, фельдшер, лавки и рынок. Перепись 1730 г. отмечает в Лефортове 395 дворов; из них 11 принадле­жало обер-офицерам и капралам, 201 — солдатам, 29 — «солдатским женам, вдовам и детям». Проживали здесь в небольшом количестве (в отличие от соседних солдат­ских слобод) и разночинцы: фельдшер Никита Первухин, «габойский мастер» Иван Тарасов, крестьяне Ростовского уезда. Впоследствии она служила образцом для построения других солдатских слобод. Указы 1741 г. от 11 и 13 ноября, касавшиеся строения в Санкт-Петербурге на Выборгской стороне солдатских слобод, подчеркивали: «Строить по при­меру того, как и в Москве было, и полковые слободы». Несомненно, имелись в виду слободы, построенные при Петре I, в том числе — Лефортовская.

Но левый берег Яузы, или, как его тогда называли, «Лафертово», не стал в XVIII в. районом массовой жилои застройки. Он развивался как дворцово-парковая зона, императорская резиденция в Москве. Началась застройка левобережья Яузы как дворцовой зоны с того, что один из самых доверенных людей Петра I боярин Ф.А. Головин, чтобы в нужную минуту быть рядом с государем, в 1701 г. купил у вдовы торгового иноземца, «сына Таберта», двор на левом берегу Яузы «в межах» — напротив Лефортовского дворца. В считанное время на свои средства Ф.А. Голо­вин отстроил великолепную усадьбу, которая так же, как Лефортовский дворец, становилась правительственной рези­денцией на время пребывания Петра I в Москве. Петр I писал в 1703 г.: «Я надеюсь со временем ехать водой из Петербурга и в головинском саду при реке Яузы в Москве встать». Головинская усадьба постоянно привлекает вни­мание исследователей как прообраз будущих дворцов и парков новой столицы — Санкт-Петербурга. По описанию голландского путешественника и живописца Корнелия де Бруина, это было «...деревянное здание, хорошо сложенное по правилам искусства, со множеством прекрасных покоев, высоких и низких...». В нескольких шагах от здания нахо­дилась небольшая часовня.

Усадьба достаточно подробно воспроизведена на гра­вюре, искусно выполненной А. Шхонебеком с учениками и датированной 1705 г. В центре располагаются два зда­ния — собственно дворец и хоромы для торжественных приемов. Этажи двухэтажного дворца разделены широкой балюстрадой, а простенки между окнами — нарядными пилястрами, стоящую левее хоромину обрамляет велико­лепная коринфская колоннада. Пейзаж нарочито оживлен всадниками, нарядными каретами со слугами на запятках. По-видимому, в усадьбе готовятся к большому празднику. Правее дворца находится большой пруд для катания на лодках, что необычно для московских усадеб самого начала XVIII в. Обращает на себя внимание и строгая планировка усадьбы — правильные прямоугольники сада и скотного двора, ровные ряды всех посадок, прямая аллея, веду­щая от въезда к реке. Все это свидетельство того, что именно в Лефортове моделируются черты будущей «Север­ной Пальмиры».

Гравюра помогает приблизительно определить место рас­положения усадьбы Головина: на правом берегу Яузы пре­красно просматриваются дома Немецкой слободы и среди них, выше по течению, хорошо виден дворец Лефорта. Сле­довательно, усадьба располагалась где-то в районе современ­ной Красноказарменной улицы вблизи Дворцового моста.

Познакомимся вкратце с биографией графа Ф.А. Голо­вина, который положил начало застройке дворцового ком­плекса Лефортова.

 

 

Генерал-фельдмаршал, адмирал Ф.А.Головин — выдающийся

государственный деятель времен Петра I

Родился Федор Алексеевич Голо­вин в 1650 г. в знатной семье потом­ков греческих императоров. Основатель рода князь Ховра переехал в Рос­сию в XIV в. Потомки Ховры позже называются Ховриными, а родона­чальником Головиных стал Голова- Ховрин, крестник московского князя Василия Темного, получивший про­звище «Голова» то ли за умную голову (одно предание), то ли за старшинство в роду (другое предание). О знатности рода Головиных, его древности, могу­ществе и верности православию сви­детельствует герб: в одной четверти щита изображен кентавр, держащий в руке распущенный парус; во вто­рой — на красном поле расположен золотой коронованный лев, поднимаю­щий вверх серебряный меч; в третьей части — золотой крест на красном поле; в четвертой части — луна на голубом фоне.

Федор Алексеевич, представитель девятого поколения династии Голо­виных, получил блестящее домашнее образование и оказался чрезвычайно любознательным, восприимчивым к знаниям, которые он в течение всей своей последующей беспокойной жизни постоянно совершенствовал. Его

Федор Алексеевич Головин

русский письменный язык был безу­коризненным. Латыни юношу обучал выпускник философско-богословского факультета Краковского универси­тета. Впоследствии Ф.А.Головин сво­бодно читал латинских классиков и вел на этом языке переписку. Он рано начал службу при дворе царя Алексея Михайловича. О деловых качествах и человеческом достоинстве Головина позволяет нам судить сделанное Алек­сеем Михайловичем на смертном одре завещание: хранить своих детей царь просит трех бояр, в их числе и Федора Головина.

Таланту и самоотверженности Федора Головина Россия обязана сво­ими первыми дипломатическими успе­хами в отношениях с Китаем. Почти пять лет длилось путешествие россий­ской миссии, возглавляемой Великим послом Головиным. В начале 1686 г. посольство на 50 подводах прибывает в Тобольск, а весной 1687 г. добира­ется до Братского острога. Представи­тели Головина, отправленные в Пекин с проектами российско-китайского дого­вора, условились о встрече с китай­скими послами, которая состоялась только в августе 1689 г. в районе Нерчинска. Переговоры были длитель­ными и очень непростыми. Достаточно отметить, что семерых знатнейших приближенных китайского императора, уполномоченных вести переговоры, сопровождало многотысячное войско, вооруженное 50 пушками. Можно ска­зать, что начались переговоры с пози­ции силы и дело дошло до прямых угроз: Нерчинск был окружен. Головин действовал смело и отчаянно, прибегая не только к убеждению словом, но и к подкупам. Великому послу Головину удалось закончить дело мирным Нер- чинским договором, первым в исто­рии двух государств, урегулировав тем самым пограничные вопросы, торговые и дипломатические отношения России с Китаем. В Москву Головин вер­нулся в январе 1691 г. и за «службу и радение» был возведен в наместники Сибири.

Затем Федор Головин — один из первых помощников Петра I в Азов­ском походе. Его за смелость и сме- калку, проявленные в нескольких сра­жениях, во время победных торжеств

1696 г. награждают золотой меда­лью и многими землями в Орловской губернии.

Следующий значительный этап в государевой службе Головина — уча­стие в Великом посольстве России в страны Западной Европы. Главный посол — генерал-адмирал Ф. Лефорт владел многими европейскими языками, хорошо знал Европу и выполнял пред­ставительскую роль, но он не знал осо­бенностей русской дипломатии, и поэ­тому вся реальная будничная работа ложилась на плечи второго посла — генерала и комиссара Ф. Головина. Про­стой пример. При подготовке аудиенции у австрийского императора Леопольда I долго не могли договориться, когда сни­мать шапки русским послам — у двери или после входа в покои. Это было не пустое чванство, а заявка на достойное поведение представителей Российской державы, которые не склонны уни­жаться даже перед союзником Петра I. Царь не вмешивался в дипломатиче­ские тонкости, доверял все Головину. Именно Головин определял, с кем и как будет встречаться российский госу­дарь. Федор Алексеевич был не только организатором работы посольства, но и сам выступал с витиеватыми диплома­тическими речами на многих приемах в посольствах и императорских резиден­циях, добиваясь полезных для России решений.

При заключении торговых сделок Головину удавалось получать авансы и оплачивать этими деньгами нужные  для России дела. Так, в Англии он закупил «лекарственные инструменты», яхту для Петра I, оплатил обучение Якова Брюса и т.д. Со многими нуж­ными людьми — мастером шлюзного дела Дж. Перри, специалистами по мостам, пушкам, строительству кораб­лей и т.д. — Головин заключал кон­тракты на работу в России.

Головин был ответственным за все траты посольства и вел «Расходную книгу». Очень интересно просле­дить по ней, какие личные покупки он делал: часы и инструменты к ним, клещи, крючки, зеркало и ящик к нему, ковчежки серебряные для хране­ния образов и тому подобное — все очень скромно и достойно.

Встречали послов в России в 1698 г. торжественно. И.Корб пишет: «Два полномочных посла его Цар­ского Величества, которые весьма недавно правили Посольством при Царском Дворе, генерал Лефорт и боярин Головин, въехали в Москву... много запряженных шестерками карет... каждому из свиты не было дозволено явиться иначе, как в немецком платье...» /1/. По воз­вращении в Россию Ф. Головин в должности канцлера (руководителя Посольского приказа) определял всю внешнюю политику России. В это время, в 1704 г., сам того не ведая, Федор Алексеевич предопределил появление на свет Александра Сер­геевича Пушкина, отдав распоряже­ние русскому посольству о вывозе

из Стамбула в Россию нескольких «арапчат», в числе которых оказался Ибрагим, один из предков великого русского поэта.

Петр I ценил Головина и полно­стью ему доверял, уважение было так велико, что государь приказал выбить в честь Головина специальную сере­бряную медаль — это было бес­прецедентным случаем. Ф.А. Головин стал первым кавалером ордена Свя­того апостола Андрея Первозван­ного. В 1699 г. Головин имел чин генерал-адмирала, а 19 августа 1700 г. он стал первым русским генерал- фельдмаршалом. Федор Головин стал вторым (после А.Д. Меншикова) рос­сийским подданным, возведенным 16 ноября 1702 г. в графское достоин­ство Священной Римской империи гер­манской нации. В 1703 г. как старший кавалер граф Головин вручал орден Святого апостола Андрея Первозван­ного самому Петру I. Можно было бы еще многое сообщить о заслугах Федора Головина, его роли в петров­ских реформах, поощрении им наук и художеств, изданий газет, его беско­рыстии, просвещенности, трудолюбии. Более обстоятельно с заслугами этого выдающегося государственного деятеля можно познакомиться в книге «Федор Головин и Яузская Москва» /3/.

Умер граф Ф.А. Головин в 1706 г. по дороге в Киев, куда вызван был находящимся там царем, а похо­ронен в Симоновом монастыре в Москве, но могила не сохранилась. Имя Головина жителям Лефортова хорошо знакомо: набережная Яузы, проходящая вдоль Лефортовского (некогда Головинского) парка, назы­вается Головинской.

Несмотря на то, что столица Российской империи находилась в Санкт-Петербурге, в 20-х годах XVIII столетия Петр I стал более внимательным к Москве. В 1722 г. император выкупил у наследников Ф.А. Головина усадьбу за Яузой и приказал частично сломать дворец и построить для себя новый. Стрем­ление разместить здесь свой дворец свидетельствует о планах царя еще больше «огосударить» эти места. Несмотря на суще­ствование Зимнего и Летнего дворцов, Петергофа, Ораниен­баума и Стрельны, Петр I все же стремился на берега Яузы. Естественно, упомянутые ансамбли повлияли на формирование нового Головинского комплекса, впрочем, как и декоративная скульптура сада усадьбы Н. Бидлоо, соседствовавшей с име­нием Ф. Головина. С этих времен бывшая усадьба Головина стала именоваться Головинским дворцом.

По указу венценосца Н. Бидлоо занялся планировкой ком­плекса и строительством нового дворца. Он предлагал создать на Яузе своеобразный «Версаль», в чем-то превосходящий невские резиденции. Впрочем, император и лично принимал участие в планировке дворцовой резиденции. В письме к Бидлоо он подробно разъяснял: «Надлежит тебе строить дом Головиных, который куплен, по данным тебе рисункам... Так же что еще к тому более сам примыслишь» /4/. Петр при­казал также расширить сад до Яузы, построив в нем пруды, фонтаны, беседки и оранжереи. Для фонтанов была соору­жена специальная «водовзводная» машина. Так было положено начало Головинскому парку, план которого был разработан Вид лоо в 1723 г. Предание говорит, что первые деревья в нем посадил сам Петр I.

Все работы были проведены в 1722—1724 гг. В новом саду появились две плотины, украшенные каменными сфинксами и статуей Венеры, беседка на острове с золоченой статуей внутри, вазы, каменная лестница с двумя орлами, грот, пово­ротные мосты на каналах, голубятня, манеж и др. В 1723 г. Н. Бидлоо составил план постройки нового деревянного дворца в виде анфилады связанных друг с другом палат. Это было сделано по распоряжению Петра I, решившего устроить здесь десять светлиц и конюшню при них. Светлицы могли быть продолжены в ту или иную сторону путем простой достройки помещений. Рядом с вполне европейским домом Ф.А. Головина появилось длинное двухэтажное здание с плоским фасадом и балконом-гульбищем. К весне 1724 г. постройка здания была завершена. Дворцовое здание носило чисто утилитарный характер и предназначалось для размещения царя и свиты во время гуляний по саду. Вероятно, отсутствие парадной резиденции в Головинском саду говорит о решении Петра использовать его только для увеселений. Вскоре появился про­ект соединения светлиц с одним из старых зданий усадьбы и вновь построенным симметричным флигелем. Новое здание проектировал П. Еропкин, но после смерти Петра Великого в 1725 г. работы были приостановлены.

 

НОВОСТИ
31-10-2016
Очередная встреча главы управы района Лефортово С.Г. Толкачева с жителями района Лефортово 16 ноября 2016 года

 

 

 

Очередная встреча главы управы района Лефортово С.Г. Толкачева с жителями района Лефортово 16 ноября 2016 года

 

04-10-2016
Очередная встреча главы управы района Лефортово С.Г. Толкачева с жителями района Лефортово 19 октября 2016 года

 

 

Очередная встреча главы управы района Лефортово С.Г. Толкачева с жителями района Лефортово 19 октября 2016 года

 

29-08-2016
Очередная встреча главы управы района Лефортово С.Г. Толкачева с жителями района Лефортово 21 сентября 2016 года

 

 

Очередная встреча главы управы района Лефортово С.Г. Толкачева с жителями района Лефортово 21 сентября 2016 года

12-08-2016
Очередная встреча главы управы района Лефортово С.Г. Толкачева с жителями района Лефортово 17 августа 2016 года

 

 

 

Очередная встреча главы управы района Лефортово С.Г. Толкачева с жителями района Лефортово 17 августа 2016 года

29-06-2016
Очередная встреча главы управы района Лефортово С.Г. Толкачева с жителями района Лефортово 20 июля 2016 года

 

 

Очередная встреча главы управы района Лефортово С.Г. Толкачева с жителями района Лефортово 20 июля 2016 года

25-05-2016
Очередная встреча главы управы района Лефортово С.Г. Толкачева с жителями района Лефортово 15 июня 2016 года

 

 Очередная встреча главы управы района Лефортово С.Г. Толкачева с жителями района Лефортово 15 июня 2016 года

30-04-2016
Жители района Лефортово смогут встретится с главой управы в мае

 

Глава управы района Лефортово Сергей Толкачев встретится с жителями 18 мая 2016 года.

 
Веб студия
УльтраСайт
Продвижение сайта и создание сайта
© Управа района Лефортово города Москвы
111250, г.Москва, Проезд завода Серп и Молот, дом 10
Контактный телефон (круглосуточно): (495) 362-86-30
Электронная почта:[email protected]